На встрече с главой Удмуртии Путин обсудил газификацию, аварийное жильё и, для баланса, чтобы не зазнавались, вторую смену в 37-й школе Ижевска. Так сказать, от стратегии к тактике: от труб — к продлёнке.
Сидит как-то Вадик на кухне, смотрит в окно, а там его сосед, дядька Серёга, новый мангал из кирпича кладёт. И такой он огромный, монументальный, на пол-участка. А у Вадика шашлычница старая, на трёх ножках.
Вадик выходит, делает строгое лицо и говорит:
— Серёг, это что такое? Ты мне тут всю геополитику участка нарушаешь! Дедлайн тебе ставлю — к субботе разобрал эту похабень. Не разберёшь — я тебе уголь конфискую, а шампуры согну!
Дядька Серёга молча послушал, плюнул и пошёл в сарай. Вадик, довольный, вернулся домой.
А на следующий день видит — не только мангал не разобран, так ещё дядька Серёга вторую секцию к нему пристраивает, с коваными решётками и вытяжкой. И сосед через дорогу, Петрович, который раньше на старой бочке жарил, тоже начал из огнеупорного кирпича что-то масштабное возводить.
Жена Вадику с балкона говорит:
— Ну что, дипломат хренов? Разогнал цены на все мангалы в округе. Теперь каждый мужик, как идиот, в долги лезет, но строит, чтобы не ударить в грязь лицом перед твоим ультиматумом. Иди купи хоть сосисок, пока они не подорожали из-за твоей внешней политики.
Сидят два иранских прапорщика в окопе. Один говорит:
— Так, план такой: мы их, бл*дь, до полного поражения доведём!
Второй, затягиваясь, спрашивает:
— А потом?
— А потом, додик, они нас — до полного уничтожения. Баланс сил, еб*ть.
Яндекс заявил, что не закрывает направления, а лишь оптимизирует человеческие ресурсы. То есть бар не закрывается, просто всех барменов — на хуй. Бизнес-модель будущего: компания без сотрудников, но с гениальными идеями, которые некому исполнять.
В кабинете психолога сидят две женщины. Одна говорит: «Доктор, я боюсь рожать. Квартиры нет, мужниной зарплаты на памперсы не хватит, а очередь в садик — как на полёт к Марсу». Вторая поддакивает: «А меня мать одна поднимала, так с двух работ приползала, я детства не видела. И теперь я так же буду?»
Психолог, интеллигентный мужчина, внимательно выслушал, вздохнул, достал из стола не бланк для назначения антидепрессантов, а калькулятор. И начинает считать: «Так, квартира… Садик… Питание… Лечение…» Считает, считает, потом смотрит на них умными, усталыми глазами и говорит: «Дорогие мои. Это не вам ко мне надо. Это мне, после таких расчётов, к психиатру. И пожирнее таблеток, пожалуйста».
Всё началось с маркировки носков. «Эксперимент!» — сказали они. «Временная мера!» — пообещали они. Через год маркировали уже зубные щётки и грелки. «Расширяем эксперимент!» — отрапортовали. Потом пришла очередь расчёсок, бинтов и одноразовых стаканчиков. «Эксперимент успешен, продлеваем!» — заявили, уже не моргнув глазом. Теперь я сижу, клею на свою кошку чип «Медизделие, 3-я товарная группа, для наружного применения», и понимаю: я живу в самом долгом «временном» положении со времён фразы «давай поживём у моей мамы недельку». Эксперимент по маркировке моей жизни как постоянного тестового режима проходит успешно. Ожидается включение в него новых товарных групп: «муж после сорока» и «остатки надежды».
Приходит как-то бухгалтер к директору стройтреста «Кавказский исполин» и, понизив голос, говорит:
— Шеф, ситуация аховая. Налоговая требует девяносто пять лимонов. Основание — фундамент.
Директор, не отрываясь от созерцания макета нового двадцатиэтажного долгостроя, буркнул:
— Фундамент? А чего они прицепились? У нас в отчётах он железобетонно прописан. Стоит, как скала.
— Так-то в отчётах, — вздохнул бухгалтер. — А по факту… вы же помните, мы тогда смету оптимизировали? Вместо бетона залили папье-маше из старых деклараций. Очень бюджетно получилось.
Директор задумался, глядя на хлипкий картонный фундамент макета, который вот-вот сложится под тяжестью пенопластовых этажей.
— Гениально, — прошептал он с придыханием. — Одно другому не противоречит. Если здание держится на бумажке, то и долги можно списать на той же бумажке. Это, брат, не экономия. Это — стиль.
Вице-президент Ирана официально заявил, что президент жив. Теперь народ гадает: это хорошая новость или очень плохая?
— Мы достигли рекордной заполненности хранилищ! — гордо заявили в ЕК, делая вид, что не помнят, как два года назад рыдали: «Ну пожаааалуйста, можно мы купим хоть немножечко вашего газа? А то мы замерзаем!»
Минтранс отчитался: 4 марта прибудет ровно 7,1 тыс. человек с Ближнего Востока. 34 рейса. Чётко, по графику. Как будто не люди, а запчасти на конвейере. Главное, чтобы в паспортах не написали «Собрано в Сирии, 2024 г.в.».
Прибыли следователи на место, где нашли останки. Местный охотник, попыхивая самокруткой, тычет пальцем в огромный след: «Ребят, вы что, детективы или как? Это не убийство, это просто медведь. Бывает». И вся их сложная система версий нахрен не нужна стала.
Генсек ООН, выступая перед представителями 193 стран, заявил, что ключ к миру на Ближнем Востоке находится в одних руках. Зал вздохнул с облегчением: значит, виноваты будут не все.
Приехали мы на этот склад в Краснодаре, а там, мать его, открытое горение! Ну, мы не дураки, развернули рукава, давай воду лить, всё по уставу. Качаем из гидранта, как будто за бесплатно. Огонь, конечно, приутих, шипит нехотя. Начальник наш, довольный такой: «Молодцы, ребята, стихию победили!»
Спускаемся вниз, а там... тихая водная гладь. Не склад — филиал Марианской впадины. Из соседнего цеха по производству диванов мужик на надувном матрасе плывёт, закуривает: «Спасибо, герои. Огонь потушили. Теперь у нас аквапарк. Диваны, бля, поролоновые, впитали как губки. Плывут». А из офиса логистов бабы кричат: «Документы спасайте!» Сидят на столах, ноги поджали. Наш начальник чешет затылок: «Ну... вторичное возгорание исключили. Зато затопление организовали». В общем, победили. Одну катастрофу другой.
Китайские военные прибыли в Брюссель на консультации. Генерал из НАТО смотрит в бумаги: «Так, пункт первый: вы для нас — системный вызов...» Китаец кивает: «Понимаем. А по системным вопросам к кому обращаться? У вас тут справочная есть?»
Моя подруга-пиарщик учила меня: «Главное — контролировать посыл». А потом я увидела, как она, выходя из кафе, поскользнулась на льду и улетела в сугроб, выронив телефон прямиком в лужу. Теперь я понимаю, почему её главный клиент — Евросоюз.
Сидят два мужика в бане, парятся. Один, помоложе, вздыхает: «Слышал, медики постановили — старение начинается ровно в тридцать пять. Как отмашка стартового пистолета. Всё, пиши пропало». Второй, седой, с животом, как шар, хмыкает, наливает пива: «Да ну их нахуй, этих медиков. Они вообще-то в двадцать пять лет старение отсчитывать начали. Так что ты, браток, по их бумагам, уже десять лет как разлагающийся труп. А я — так и вовсе ходячая археологическая ценность». Помолчал, отпил. «А по мне, старение начинается не тогда, когда спина болеть начинает. А тогда, когда смотришь на эти их бумажки — и тебе уже похуй».
Иранский дипломат, отрицающий Холокост, сравнил США с нацистской Германией. Вот это уровень ненависти — даже то, во что ты не веришь, готов записать врагу!
Ввели единый учебник по обществознанию. Одна книга на всю страну, один взгляд на мир, один правильный ответ на любой вопрос. Гениально, блять. Как будто все дети рождаются с одинаковыми мозгами, собранными на одном заводе.
Мой племянник принёс эту библию. Открываю раздел «Семья – ячейка общества». Там картинка: мама варит борщ, папа читает газету, дети учат уроки. И тест в конце: «Выбери правильную модель семейных отношений». Варианты: а) совместный просмотр телевизора, б) распределение обязанностей, в) доверительные беседы.
Я спрашиваю: «А где вариант «г) мама орёт, что папа опять не вынес мусор, папа клянётся, что вынесет завтра, а дети в это время дерутся за пульт от телевизора»?»
Племянник хлопает глазами: «Дядя, такого варианта нет. Это неправильная семья».
Вот и вся педагогика. Неправильная семья, неправильные вопросы, неправильные дети. Осталось только всех неправильных поставить в угол лицом к портрету автора учебника. Чтобы думали одинаково и счастливо.
У меня в детстве был сосед, дядя Витя. У него была самая большая в районе газонокосилка, и он каждую субботу орал через забор на всех, у кого трава была выше трёх сантиметров. «Безобразие! Распространяете сорняки! Угроза всей улице!» — кричал он, размахивая триммером. А потом я вырос и понял суть. Он просто первым купил эту чёртову газонокосилку и теперь считал, что только он имеет моральное право решать, чья трава — угроза миру, а чья — нет. Абсурд, блять. Но он так искренне возмущался! Прямо как Песков, который, имея самый большой в мире ядерный арсенал, с пеной у рта осуждает гипотетические планы Лондона и Парижа «передать Киеву технологии». Мужик, да у тебя во дворе целый ядерный полигон! Ты — и есть главный распространитель! Но нет, он искренен. Он просто первым приобрёл газонокосилку.
Сижу, пью свой утренний эспрессо, чтобы зарядиться бодростью и уверенностью перед переговорами. Без этого — как без бронежилета на поле боя: голый и несчастный. Читаю новость: «Любителей кофе предупредили о проблемах с зубами». Жёлтый налёт, эмаль разрушается, улыбка портится. И вот сижу, смотрю на эту чашку с чёрной жижей, которая должна дать мне сил покорять мир. И понимаю гениальность замысла. Это же не просто напиток. Это — система лояльности. Сначала он даёт тебе энергию, чтобы ты улыбался. А потом методично, день за днём, забирает у тебя саму возможность это делать. Чтобы ты, бл*дь, вечно возвращался к нему за новой порцией уверенности, которой у тебя уже нет. Круг замкнулся. Пей кофе — улыбайся жизни. Перестанешь пить — будет нечему улыбаться.
