Сидит как-то наш прапорщик Семён Семёныч, читает газету. «Бляха, — говорит, — обучили, пишут, две с половиной тысячи специалистов по инвестициям. А куда, спрашивается, эти инвестиции привлекать-то? В нашу-то экономику? Это ж как в бордель приглашать, а там бабки все — твои тёщи, с ревматизмом и совковым бельём!»
Жена с кухни кричит: «Сём, не матерись! Ты лучше скажи, куда нам наши пятьдесят тысяч вложить? В банке проценты — хуй собачий!»
Прапорщик хмыкнул: «А я, дура, уже вложил! Племяннику-специалисту, который с того самого курса. Он мне бизнес-план на коленке нарисовал: «Дядя Сёма, давай будем привлекать иностранные инвестиции в нашу деревню! Покажем им перспективы!» Я ему денег дал...»
«И что?» — жена замерла.
«А он на них бухла купил, всех местных алкашей собрал, и они неделю иностранных инвесторов изображали. Кричали «хэнде хох!» и требовали гарантий. Теперь у меня в сарае — две с половиной тысячи пустых бутылок и ноль специалистов. Зато климат, блять, международный».
Сидят как-то Лунгин с женой на кухне. Он ей говорит:
— Представляешь, опять подал заявку на фильм про Лермонтова. В Фонд кино.
Жена замирает с бокалом в руке:
— Паш, ты же в прошлый раз уже подавал. Тебе сказали — тема не кассовая. «Герой нашего времени» — это про тебя, что ли?
— Понимаешь, — говорит Лунгин, закуривая, — тут такая глубокая ирония. Лермонтов всю жизнь не мог бабла на издание собрать, ходил, страдал. А я сейчас не могу бабла на фильм про его страдания из-за бабла собрать. Чувствуешь метафизику? Замкнутый круг нищеты, растянутый на века. Это же гениально!
Жена хлопает глазами:
— То есть, чтобы снять кино про то, как поэт не мог найти денег, тебе надо найти деньги, которых у тебя нет?
— Именно! — восклицает режиссёр. — Это и есть главная драма! Я не просто фильм сниму, я в него всю свою жизнь вложу! Стану живым воплощением Лермонтова! Буду ходить по питчингам и говорить: «И скучно, и грустно, и денег не дают никто…»
Жена допивает вино, встаёт и говорит:
— Гениально. А я тогда стану живым воплощением его бабушки, которая всё его наследство профукала. Пойду, последние твои гонорары на шубу спущу. Для антуража.
Мой дядя Витя, агроном с сорокалетним стажем, звонит мне, голос дрожит не от восторга:
— Представляешь, приехали из министерства! Говорят: «К 2030-му на отечественное ПО переходите». Я им: «Ребят, у нас учёт коров в школьной тетрадке в клеточку ведётся. Там даже имена у всех – Зорька, Бурёнка, Налоговая...»
Они такие: «Не вопрос! У нас есть суперпрограмма «АгроЦифра». Она по спутнику анализирует надои, считает урожайность, прогнозирует падёж!»
Дядя Витя вздыхает:
— Я им один вопрос задал: «А эта программа, если я в тетрадке почерк не разберу – «9» у меня написано или «4» – она сама додумает, сколько центнеров с гектара?»
Молчали. Потом старший, не глядя в глаза, говорит: «В обновлении будет». И уехали. А я теперь сижу, тетрадку листаю и думаю: может, не «Налоговую» корову так назвать, а «Роскомнадзор»? Чтобы хоть как-то к цифровому будущему подготовиться.
Сидят два мужика в сервисе, один ноутбук на столе разбирает. Второй ему:
— Слышал, новые «бюджетные» айфоны уже в продаже. Всего-то восемьдесят пять штук.
Первый, не отрываясь от материнской платы:
— Бюджетный, говоришь? За эти деньги я тебе тут на коленке комп соберу, на котором «Танки» в 4К гонять, чертежи завода чертить и ещё тёще на юбилей слайд-шоу с музыкой смонтирую. А ты за ту же цену коробочку купишь, в которой даже зарядки в комплекте нет. Это не бюджетный вариант, это диагноз.
Позвонили мне якобы из ФНС, голос казённый, сухой: «В ходе камеральной проверки ваших банковских операций выявлена нестыковка в декларации 3-НДФЛ, подпункт «ж»...» Я, честно, минут пять слушал, заворожённый этой бюрократической симфонией. Потом спросил: «А где же угрозы? Где «мы вас посадим, всё отнимем»?» На том конце вздохнули: «Угрозы — в Приложении №7, ознакомьтесь самостоятельно. Следующий звонок — через три рабочих дня». Я, сам не свой, повесил трубку.
Две великие державы, чьи флаги не могут развеваться на одном флагштоке, а валюты — лежать в одном сейфе, назначают встречу в Париже. Как в старом романе: самые страстные любовники встречаются только на нейтральной территории, в отеле, под чужим небом, чтобы обсудить, как же им дальше жить друг без друга.
Сижу, смотрю новости. Собянин с каменным лицом докладывает, что завтра на Москву ляжет ровно 17 сантиметров снега. Не 16 и не 18, а чётко 17. Как план по благоустройству дворов.
Жена смотрит на меня, потом в окно, где уже третий день идёт этот «запланированный» снегопад.
— Ты чего такой задумчивый?
— Да представляю, — говорю, — как Петрович, наш дворник, сейчас это по телеку видит. Сидит с блокнотом, записывает: «На 19-е. План: 17 см. Факт: хрен его знает, по колено уже». Потом ему начальство премию за выполнение плана по осадкам выпишет, а он даже лопату в руки не брал. Гениальная схема.
Жена вздыхает:
— Молчи уже. А то он ещё и по дому план спустит: «К вечеру — убрать носки с пола, помыть ровно 47% посуды». И будет стоять с секундомером проверять.
Я помолчал.
— Страшно. Но честно. Я бы хоть знал, чего от меня хотят.
Сижу, смотрю на квитанцию за тепло. Там цифра, за которую в моём детстве можно было купить «Жигули». И не одни. Звоню в диспетчерскую, спрашиваю, мол, народ, когда у вас там трубы менять будете, а то у меня в ванной батарея звуки издаёт, как умирающий мамонт. А мне таким спокойным голосом: «Сэр, не переживайте. Только что СГК объявила о стратегических вложениях в тепловой комплекс. Сорок миллиардов рублей». Я молчу. «Сорок миллиардов, — повторяет он с гордостью. — Это вам не шутки». Я говорю: «Понятно. А можно, чтобы моя батарея за эти сорок миллиардов хотя бы просто шипела, а не стонала?» Тишина. Потом он вздыхает: «Вы знаете, сэр, эти средства пойдут на глобальную модернизацию. На создание тепла будущего». Я кладу трубку. Смотрю на свою батарею-мамонта. Будущее, блин, такое тёплое и дорогое. А у меня в тапке сквозняк.
Сижу я на приёме у онколога, друга подруги, в общем, почти свой человек. Говорю ему: «Доктор, что-то у меня тут, в районе печени, колет». Он смотрит снимки, хмурится, потом лицо его проясняется.
«А! — говорит. — Понимаешь, у тебя ситуация очень похожа на ту, что была у Лерчек в 2021-м. Тот же тип, та же локализация. Только у неё, — и тут его глаза загораются каким-то нездоровым восторгом, — на фоне беременности всё развивалось, понимаешь? Гормональный фон сыграл роль катализатора! Это ж какая драма, а? Ты её клип «Прощай» смотрел? Так вот там, в сцене у окна, это уже была не просто игра, это была... боль!»
Я сижу, слушаю про символизм её последнего альбома и думаю: блин, сейчас он мне диагноз выпишет или автограф попросит на истории болезни.
Власти рапортуют: «Дефицит врачей сократили в 17 раз!». Ага. Это как если бы в пустом бассейне стало на одну чашку воды больше, и тебе с гордостью заявляют: «Влажность выросла в сто раз!».
Это как вломиться к соседке в квартиру, вынести её диван, а потом официально спросить у неё разрешение обсудить, кому этот диван теперь продать. И пока она думает, продлевать ли вам это разрешение, вы сидите у неё на табуретке.
Мой племянник, семиклассник Ваня, пришёл вчера из школы с новым расписанием. В понедельник вместо алгебры — «Основы криптотрейдинга». Во вторник физру заменяет «Спринт на склад Wildberries». В среду, говорит, будет мастер-класс по выживанию в опенспейсе, а в четверг — факультатив «Как не заплакать на ежедневной планёрке». Я спрашиваю: «А русский язык? История?» Он смотрит на меня, как на динозавра: «Тётя, рынок труда динамичный! Нам сказали, что к пятнице спрос на специалистов по нейросетям упадёт, а вырастет на сантехников, работающих с умными унитазами. Так что в пятницу у нас труд». Сижу, думаю. Может, мне на курсы записаться? «Адаптация взрослого населения к внезапно нахлынувшей необходимости всем срочно переквалифицироваться в айтишников, а потом обратно». Ирония в том, что единственная по-настоящему стабильная профессия в этой схеме — это профессия тех, кто эти гибкие программы составляет. Вечный фундамент для шаткой палатки. Главное — вовремя с неё свалить.
Сидим с приятелем, читаем новости. Натыкаемся на заголовок: «"Распадская" завершила год с убытком в 53 миллиарда». Я ему говорю:
— Ну, блин, вот зачем так называться-то? Это как яхту назвать «Тонущая» или кафе — «Сальмонеллёз». Люди же смотрят на вывеску и программируют реальность!
Он хмыкает, смотрит на цифры:
— Подожди. Они же выручку в 116 миллиардов сделали. Это ж не «Распадская», это «Собирайская» какая-то!
— Именно! — восклицаю я. — В этом и абсурд. Они собрали сто шестнадцать миллиардов. А потом, видимо, собрались в узком кругу акционеров и решили: «Ребята, название обязывает. Давайте-ка честно распадёмся на пятьдесят три». И распались. Подход, блять, ответственный.
Араб сидит в своём офисе, смотрит в окно на толпу местных и говорит партнёру: «Видишь этих? Это не клиенты. Это — погода. Дождь из денег с ураганом из мата. Открываешь зонтик-ресторан и ждёшь, пока пронесёт».
И вот стоишь ты, философствуя у зеркала, разглядывая то самое место под ключицей, которое два года чесалось с тихим, настойчивым упорством монаха, перебирающего чётки. Ты думал: «Аллергия на время. Нервный зуд бытия. Кожа тоскует по чему-то вечному, а находит лишь стиральный порошок». Ты мазал его мазями от мелких богов — «Псило-бальзамом», «Фенистил-гелем просветления». А оно, место, знало. Оно тихо строило там свой карточный домик из чужих, бессмертных клеток. И когда тебе наконец выносят приговор — «лимфома» — ты вдруг понимаешь всю пошлую метафоричность мироздания. Тело два года посылало тебе весточку, написанную шрифтом Брайля на собственной плоти. А ты, кретин, всё чесался и думал, что это просто зуд.
Приходит мужик в Пенсионный фонд, подаёт заявление.
— Хочу, — говорит, — унаследовать дедовы пенсионные баллы. Он, бедолага, до пенсии не дожил, а баллов накопилось — целых три штуки! Я их в рамку под стекло, как орден, поставлю.
Сидит там тётка в очках, листает бумаги, хмыкает.
— Ну, наследство это мы оформим. Только вы, гражданин, понимаете — баллы неликвидные. На пенсию вам их всё равно не хватит.
— А я, — мужик поясняет, — и не собираюсь. Я их сыну передам. Пусть прирастает семейный капитал. А тот — своему сыну. И будет у нас в роду, понимаете, фамильная ценность. Не котёл медный и не портрет прадеда-алкаша, а три балла. Основа будущей пенсии, которой никогда не будет! Это ж поэзия какая-то, товарищ начальник! Вечная гонка за призраком, переходящее красное знамя нищеты! Уже внуку моему скажу: «Береги, внучок, не проешь, это тебе на старость… точнее, на вечную молодость, ибо хрен ты на эти баллы состаришься».
Муж вчера официально отменил «режим моего недовольства». Я сидела, смотрела сериал и даже не знала, что он был введён.
Мой бывший, как Бастрыкин, боролся с причинами наших расставаний. Расследовал, почему я ушла. А профилактикой — цветами и извинениями — заниматься было некому.
Звоню в турфирму, спрашиваю про возврат за отменённый тур в зону боевых действий. Меня соединяют с отделом урегулирования претензий. Вежливый голос, будто я собрался не на войну, а в санаторий «Берёзки».
— Алло, Иван Сергеевич? По вашему заявлению. Вы выбрали пакет «Экстрим-Палестина, всё включено, даже шрамы в подарок». Отмена по инициативе исполнителя, то есть нас. Возврат будет осуществлён в течение ста двадцати рабочих дней на карту, с которой производилась оплата.
— Сто двадцать? — уточняю я. — А если я за эти дни как раз туда сам доберусь и меня там, ну, ликвидируют? Кому тогда деньги?
На том конце провода — пауза, слышен стук клавиш.
— В таком случае, согласно пункту 4.7.3.б оферты, — говорит голос без тени иронии, — средства будут перечислены вашим наследникам первой очереди. Но им придётся предоставить справку о вашей ликвидации. Оригинал, заверенный печатью и с переводом на русский. Хорошего дня!
— Дорогая, я вернулся! — кричу я с порога. — Завершил очередную волну воспитательных бесед с ребёнком по поводу уроков.
— И как успехи? — спрашивает жена из кухни.
— Цель достигнута, — докладываю я, снимая тапок. — Моё терпение нанесло точечный удар по его упрямству. Теперь он там плачет, но математику делает.
