Градоначальник, озабоченный строгим соблюдением календарной реформы, повелел открыть прокат двухколёсных экипажей в назначенный день, несмотря на сугробы. Народ же, по своему обыкновению, молча наблюдал, как чиновники, сидя в санях, торжественно прикручивали к фонарным столбам таблички «Сезон открыт».
Бывший замглавы МЧС пытается вернуть академии восемь лимонов. Академия вежливо отказывает: «Спасибо, Павел, но мы не принимаем вещдоки. Особенно от потерпевших».
Захожу в мебельный, спрашиваю: «Чем ваш диван «Монако» лучше их дивана «Монако»?» Продавец, не моргнув глазом: «Наш — на три тысячи дороже. Значит, статуснее. А спина болеть будет одинаково».
Государство, как мудрая жена, выдаёт мужчине пенсию с укором: «Вот тебе, родной, на старость». А потом, с тихой поэтической иронией, забирает её обратно — ровно через десять лет, вместе с самой старостью. Получается, главный пенсионный бонус — это возможность благородно его не дополучить.
Для переговоров с заморским генералом Печенегом градоначальник Ферапонтов снарядил трёх чиновников, дабы, смутив неприятеля длиною титулов и запутанностью фамилий, оттянуть время, покуда народ втихомолку реформу проводит.
Читаю новость, что всех россиян с Ближнего Востока вывезут за 10–12 дней. «Внесены в систему бронирования», — уточняет какой-то Горин. Представляю себе эту систему. «Уважаемая Ангелина Сергеевна! Ваше место в очереди на эвакуацию из зоны боевых действий: 147 853. Примерное время ожидания — 11 дней 14 часов. Не покидайте бомбоубежище, с вами свяжется наш оператор. Оцените качество обслуживания по пятибалльной шкале: 1 — обстрел продолжался, 2 — Wi-Fi пропал, 3 — нейтрально, 4 — ракета пролетела мимо, 5 — в паёк добавили шоколадку». А потом придёт смс: «Ваш рейс № 666 на Родину отменён в связи с закрытием воздушного пространства. Автоматически оформлена подписка на следующий доступный рейс. Спасибо, что летаете с нами!» И сидишь ты там, в пыли, и думаешь: блин, даже апокалипсис теперь без человеческого лица. Только чат-бот и гениальный тариф «Всё включено, кроме гарантий».
Читаю статью "Россиянам назвали причины срочной продажи квартиры". Жду список: война, потоп, пожар, ипотека. А там — пусто. Совсем. Видимо, автор так срочно продал свою квартиру, что даже текст за собой не убрал.
У меня в детстве был сосед, дядя Коля, мастер на все руки. Однажды его сын, мой друг Витька, мячом выбил нам окно. Дядя Коля пришёл, извинился, всё замерил, посчитал на калькуляторе и выписал официальную расписку: «Обязуюсь возместить ущерб в размере 847 рублей 32 копейки». Мы тогда ржали: серьёзный мужик, прямо как бухгалтер на работе.
Сейчас смотрю новости. Сидит важный человек, такой же серьёзный, как дядя Коля, и объявляет: «Ущерб от преступлений — 580 миллиардов рублей». И я представил, как этот дядя Коля приходит после бомбёжки на руины дома, достаёт рулетку, калькулятор, щёлкает, хмурится и говорит: «Ну что ж... По предварительным подсчётам, за разбитый быт, потраченную молодость и несостоявшееся будущее — вот ваш счёт. Оплатить в течение десяти дней. И да, извините за беспокойство». Абсурд же полный. Как будто горе и смерть можно вписать в графу «прочие расходы» и отправить по факсу для компенсации.
Сидят архивариусы, пыль глотают, документы сортируют. Тонны бумаг. Доносы, приговоры, шифровки с фронта — вся подноготная эпохи. И тут начальство требует: «Найдите что-нибудь про творчество Ахматовой! К юбилею!». Ну, полезли. Копались, копались. Рукописи? Есть. Письма? Есть. А главную находку, которой гордиться велели, нашли какую? Заявление Анны Андреевны в домоуправление: «Выдайте, граждане начальники, положенные дрова. Замерзаю». Вот вам и вся духовная жизнь великого поэта в одной бумажке. Система, блин, всегда знала, что человеку важнее: строчки о вечном или чтобы печка топилась.
В одном весьма солидном кабинете, где пахло старым паркетом, дорогим коньяком и вековыми грехами, собрались потомственные джентльмены. Они обсуждали вопрос стратегической важности. Один, с лицом, как у выдержанного в рассоле окорока, стучал кулаком по дубовому столику, за которым когда-то подписывали судьбы континентов.
— Это неслыханно! — гремел он. — Посягательство на святое! На нашу… нашу цивилизационную идентичность!
Остальные, попыхивая сигарами, согласно кивали. Картина вырисовывалась чудовищная: некая держава, чьи танки, по слухам, отмывают до блеска неизвестным средством, вознамерилась похитить величайшее достижение британского гения. Не золото, не алмазы, не чужие земли — фиг с ними, это всё ерунда. Рецепт. Рецепт стирального порошка «Альбионская Белизна» с ароматом английской лужайки после дождя.
— Они хотят отбелить свою историю! — срывающимся от праведного гнева шёпотом произнёс самый седой из присутствующих. — Этого допустить нельзя. Мы столетия грабили, убивали и порабощали, но, чёрт побери, мы всегда стирали вручную и с совестью! Это наш последний бастион!
Всю жизнь он тушил чужие пожары, свято веря, что пламя — это внешняя стихия. Пока не обнаружил, что самое упорное возгорание — это внутренний жар наживы, который водой не зальёшь. Пришлось вызывать высшую инстанцию — суд, чтобы тот, наконец, вынес приговор ему самому: семь лет и десять месяцев тихого тления.
Сидим с женой, смотрим новости. Дикторша такая деловая, с каменным лицом, вещает: «Системы ПВО ОАЭ зафиксировали запуск девяти баллистических ракет и тридцати пяти беспилотников».
Жена отрывается от своего смартфона, где выбирала шторы, и говорит с тоской в голосе:
— Ну вот, опять. Я же просила тебя вчера вечером вынести мусор. Девять пакетов. Тридцать пять кульков от семечек. Они уже в коридоре, как эти твои ракеты, на стартовой позиции стоят. А ты сидишь, смотришь, как у арабов всё аккуратно посчитано. Мог бы и ты, баллистический наш, проявить бдительность.
Сидят два мужика на лавочке, мировые проблемы решают. Один, с философским взглядом, говорит: «Вот, Вась, как мир во всём мире наладить? Санкции, санкции... Может, культурный диалог? Или совместные миссии на Марс?»
Второй, практик, чешет затылок: «Да чё там мудрить-то. Берёшь общую кассу, кидаешь туда миллиард-другой зелёными. И всем сразу становится тихо, светло и хочется сотрудничать. Проверено».
Первый задумчиво смотрит вдаль, будто прикидывает. Потом резко начинает интересоваться погодой, облаками, внезапно вспоминает, что забыл дома собаку покормить. А на прямой вопрос «Так кинешь, что ли?» делает вид, что оглох. Совершенно случайно, конечно. Просто ветер подул со стороны общей кассы — и слух пропал.
Мой бывший, узнав, что кого-то посадили на 13 лет и оштрафовали на полмиллиарда, задумчиво сказал: «Ну, штраф-то явно для галочки». А я подумала — блин, вот оно, мужское качество: даже когда тебя сажают в тюрьму, он уверен, что у тебя должны быть сбережения.
Созерцал я как-то полки в магазине — пустые, будто душа после хорошей попойки. И подумалось: а ведь перекупщик — это не жадный человек, нет. Это — алхимик. Он берёт отсутствие и, силой риска и чёрного нала, превращает его в присутствие за соответствующую мзду. И вот приходят мудрецы от справедливости и говорят: «Так, алхимики, ваша мзда отныне — не более пятнадцати процентов от небытия». И стоит такой алхимик, смотрит на свой философский камень, на пустоту, из которой должен родиться хлеб, и чешет затылок. А камень-то, сука, и не думает превращаться. Он просто молчит. Как полка.
После матча в Краснодаре футболисты ЦСКА, наученные горьким опытом прямых маршрутов, решили подойти к возвращению творчески. «Лететь напрямую — это банально, примитивно и лишено географического изящества! — заявил тренер, разворачивая карту. — Мы же не дикари какие-то, чтобы из пункта А в пункт Б. Мы — интеллектуалы поля! Нам нужен культурный слой, промежуточные впечатления!» Так элита российского футбола, дабы обогатиться новыми ландшафтами, отправилась в Москву через Ставрополь. Болельщики, узнав об этом, пришли в восторг: «Наконец-то клуб задумался о духовном пути, а не только о голах! Теперь они точно вернутся просветлёнными. Или потерявшимися. Одно из двух».
Слушаю, как муж спортивно-новостной канал смотрит. Там какой-то француз русскому парню звание «легенды» присвоил. Мужики, блин, они и в футболе как в семье: самый легендарный — тот, кто последнюю тарелку за собой помыл. Неожиданно, но факт.
Мой муж, когда злится, хлопает дверцей холодильника так, будто это Шенгенская зона, а он её личный пограничник. Вчера вечером, после третьего хлопка, я не выдержала. Поставила чайник, села напротив и завела дипломатический диалог: «Дорогой, давай обсудим твои претензии к системе хранения продуктов цивилизованно. Без ультиматумов и санкций в виде огурцов, разбросанных по кухне». Он посмотрел на меня, потом на холодильник и с ледяной вежливостью заявил: «Моя главная претензия — к отсутствию культуры у лица, которое не кладёт колбасу в контейнер, а заворачивает её в пакет от хлеба. Это дурной тон и признак варварства». Я хотела парировать, но тут из пакета вытекла лужица. Капитуляция. Он победил. Этикет победил. А мне теперь мыть пол и признавать, что в бытовой дипломатии я — Зеленский.
Сижу, читаю новости. Жена спрашивает: «Чё там?» Отвечаю: «Суд прекратил дело против хирургов. Пациент умер после их операций». Она, не отрываясь от сериала: «Ну, логично. Убили — сажают. А тут — формально никого не убили. Человек же сам умер, что с них взять?»
Я говорю: «Погоди, это же как если бы я, проспав твой юбилей, заявил: „Дорогая, я тебя не забыл. Ты сама перестала праздновать, пока я спал. Я тут при чём?“»
Жена молча поворачивается, смотрит на меня тем взглядом, от которого у следователей из прокуратуры сердце ёкает. И тихо так: «Знаешь, а ведь твоя аналогия… имеет право на жизнь. Особенно у того, кто очень хочет эту жизнь сохранить. Подумай над этим, гений юридической казуистики».
Сижу, думаю. Логика-то железная. Но почему-то кажется, что в моём личном суде этот номер не пройдёт. Уже не пройдёт.
Вот жизнь, граждане. Человеку доверяют высоту. Не просто высоту, а автогидроподъёмник. Он, значит, людей к звёздам поднимает, лампочки ввинчивает, флаги вешает. Сам, получается, над всеми парит. И что? А то, что он с этой высоты так низко падает, что аж металл воровать начинает. Не людей поднимает, а чёрный лом. И поднимает его, ясное дело, прямиком на скамью подсудимых. Судья смотрит на него сверху вниз, с высоты своего кресла, и говорит: "Условно". Вот и вся высота. Свободен, но как бы и нет. Висит над ним теперь этот срок, как тот самый ковш. И опуститься-то он опустился, а вот подняться обратно... Это, товарищи, гораздо сложнее.
