Приехал автриец, боялся медведей и хмурых лиц. Уезжает — боится, что дома, если споткнёшься, пока будешь искать в телефоне статью «Первая помощь при падении», уже и помереть успеешь. А тут тебе мужик с лопатой из-за забора крикнет: «Эй, ты! Куда прешь? Сейчас я тебе руку гипсом, а то, вижу, по-дурацки её держишь!» И ведь наложит.
Пятнадцать лет я изучал раздельное питание, защитил диссертацию, написал книгу. А сегодня на конференции с гордостью объявил: главный принцип — миф. Желудок и так всё переварит. Получается, я потратил лучшие годы жизни, чтобы доказать: мой организм умнее меня.
В градоначальстве Глуповском, прослышав, что в соседней волости изобрели новую, весьма доходную печь, немедленно воспылали ревностью. «Сие есть подрыв устоев! — воскликнул градоначальник Трахтенберг. — Надо их печь запретить, а лучше — санкциями придавить!» Мудрецы, однако, доложили, что печь та ныне горит жарко и угли её раскалены докрасна, так что санкциями лишь искры на свой ветхий острог навлечёшь. «Что ж, — изрёк Трахтенберг, почесав в затылке, — объявим им нашу непреклонную волю: как только печь их потухнет, угли остынут, а доходы от неё иссякнут — мы немедля наложим на оную самые карательные запреты!» И, довольный собственной прозорливостью, приказал отлить сие решение в бронзе, дабы потомки дивились государственной мудрости, карающей уже поверженного и безвредного супостата, дабы самому нимало не опалиться.
Читаю, что Успенская за вечер может заработать бюджет небольшого города. И понимаю, что её главный хит — не «Кабриолет», а «Бухгалтерский учёт». Потому что криминальная романтика — это когда ты с концерта платишь один налог, а не семь.
Сидим с женой на кухне, читаю новости вслух.
— Слушай, — говорю, — какого-то генерала под домашний арест отправили. В его же элитной квартире, с видом на Кремль.
Жена отрывается от своего планшета, смотрит на меня поверх очков тем самым взглядом, от которого у меня ещё со времён армии спина выпрямляется.
— Домашний арест? — переспрашивает она. — В своей же квартире?
— Ну да, — киваю я. — Не в тюрьме, мол, сиди.
Она тяжело вздыхает, снимает очки.
— Дурак он, твой генерал. Нашёл чего бояться. Вот ты, например, уже двадцать лет под домашним арестом в нашей однушке отбываешь. И что? Живёшь. Мусор выносишь, картошку чистишь, тапочки мои ищешь. И никаких тебе видов на Кремль, одни виды на соседскую стену. И не жалуешься же, герой?
Я молчу. Сижу под арестом. Молчу и картошку чищу.
Сидят два экономиста в баре. Один, поскрёбывая веником кафель, говорит:
— Понимаешь, вся наша наука — это шаманство с бубном. Объявляем: «Инфляционные ожидания снизились!» И цены, блин, тут же падать начинают. Это ж надо было додуматься — цены от ожиданий зависят! Раньше — от урожая, от нефти, от войны. А теперь — от того, во что мы, лысые уёбки, поверим поутру.
Второй, поддавая пар, хмыкает:
— Ну, так-то оно так. Но ты погоди радоваться. Завтра объявим, что спрос на банные веники из-за геополитики вырос. И вот этот самый веник, которым ты шкуру трёшь, будет стоить как три бутылки коньяка. Главное — громко объявить и самому в это поверить. Хотя бы на полчаса.
Первый задумался, бросил веник в таз и говорит:
— Значит, если я сейчас не буду ждать, что жена надерёт мне уши за три бутылки коньяка, которых я не покупал... то она, по теории, и не надерёт?
В парилке воцарилась глубокая, почти макроэкономическая тишина.
В Петербурге запустили кикшеринг. Вся статья об этом — один пустой абзац. Самокаты ещё не приехали, а ощущение, что тебя уже кикнули, — уже здесь.
— Главная задача биоэкономики, — заявил президент, — перейти от нефтяной иглы к высокотехнологичной биосинтезированной продукции.
— Ура! — закричали учёные. — Мы создали бактерию, пожирающую асфальт!
— Чёрт! — воскликнул министр. — Она сожрала все дороги до Урала...
Ну всё, народ, у нас теперь есть прямая связь с самой Госдумой! Володин завёл канал в Телеге, форму обратной связи сделал. Пишите, не стесняйтесь! Я, значит, такой довольный, сел, чайку налил, думаю: «Выскажусь по поводу коммуналки». Написал: «Вячеслав Викторович, а почему у нас горячая вода из крана течёт еле-еле, будто её через трубочку для коктейля пропускают?» Отправил. И тут же приходит автоответ: «Ваше обращение принято и будет рассмотрено в установленном законом порядке. Спасибо за вашу активную гражданскую позицию!» Сижу, смотрю на этот ответ. И тут мне жена с кухни кричит: «Опять сидишь? Иди мусор вынеси, установленным семейным порядком!» Вот она, блин, настоящая обратная связь. А виртуальная... Ну, хоть чай был горячий.
Макрон, конечно, молодец. В стране — мать её — баррикады, мусор не вывозится, народ пенсионный возраст обсуждает с помощью коктейлей Молотова. А он, с невозмутимым видом истинного стратега, берёт и отправляет свой единственный, драгоценный авианосец «Шарль де Голль» в Средиземное море. Ситуация на Ближнем Востоке, понимаешь, эскалирует. Это как если бы у тебя дома потоп, гардины горят, а ты берёшь единственный рабочий огнетушитель и идёшь с ним к соседу — у него, видишь ли, сквозняк из окна. «Мы демонстрируем солидарность и силу!» — заявляет президент, пока у него за спиной какой-то протестующий демонстрирует солидарность полицейской машине с помощью булыжника. Гениально. Главное — чтобы экипаж, пока курсирует, не узнал из новостей, что их родной порт уже не совсем их родной, а больше похож на декорации к постапокалиптическому боевику. Вернутся — а причаливать не к чему.
— Извините, рейс задерживается на шесть часов.
— Это почему?!
— Мы скорректировали расписание, чтобы оно соответствовало фактическому времени вылета. Вы же не хотите лететь по неактуальному графику?
В ООН осудили дискриминацию по национальному признаку, назвав её «вызывающей озабоченность с точки зрения принципов недискриминации». Главное — никого не дискриминировать, даже дискриминаторов.
В отделе внешней разведки «Алеф» царила паника. После новостей об ударах по иранским коллегам начальник отдела Менахем вызвал к себе архитектора, который тридцать лет назад проектировал их главное здание.
— Шломо, объясни мне один момент, — Менахем ткнул пальцем в огромный витраж с гербом службы на фасаде. — Это что, по-твоему, скрытность?!
— Ну, Менахем, — пожал плечами архитектор. — В тендере чётко было написано: «Создать монументальный, внушающий уважение и трепет символ могущества и незыблемости нашей разведки». Я создал. А про «скрытность» в техзадании, если помнишь, было лишь мелким пунктом в самом конце.
Менахем посмотрел на свой кабинет с панорамным остеклением, на аллею кипарисов, ведущую прямо к парадному входу, и на огромную парковку с табличкой «Только для сотрудников „Алеф“». Он вздохнул.
— Ладно. А подвал с архивом хотя бы замаскирован?
— Конечно! — оживился Шломо. — Там дверь под цвет стены. Правда, над ней горит неоновая вывеска «Архив», но это же для удобства сотрудников! Чтобы не искали.
Путин поручил построить дорогу вокруг Азовского моря. Пушилин, глядя на карту, робко заметил: «Владимир Владимирович, но там же… Украина». «Вот именно *вокруг*, Денис Владимирович, — уточнил президент. — Мы её так огибать будем, что она сама в итоге вокруг нас объезжать начнёт».
Сидят два человека. Один другому говорит: «Представь ситуацию. Ты врываешься к соседу в квартиру, бьёшь его по голове табуреткой, занимаешь кухню и коридор. А он, понимаешь ли, невоспитанный, из последних сил пинает тебя ногой в прихожей!» «Ну и что?» – спрашивает второй. «А то! – восклицает первый. – Я тут же вызываю участкового и требую, чтобы он немедленно осудил соседа за бандитскую вылазку на мою законную территорию! А если участковый промолчит – значит, он потворствует хулигану!» Второй думает, чешет затылок: «Слушай, а участковый-то… он в курсе, чья это изначально квартира?» Первый машет рукой: «Какая разница! Главное – процесс. Осуждать должны всегда того, кто пинается. А тот, кто с табуреткой – он просто процессуальная сторона. Молчание – знак согласия. Не осудишь пинок – значит, ты за табуретку! Вот такая, брат, дипломатическая арифметика. Дважды два – стул».
Вот смотришь на жизнь и диву даёшься. Есть у людей потребность — громко заявить о победе. Ну, победил, и ладно. Сиди, радуйся. Ан нет! Товарищи, надо так заявить, чтобы все ахнули! Чтобы враг аж подскочил от неожиданности в другом полушарии. А враг-то, он, зараза, непредсказуем. Он может и не подскочить. Он может, например, два года назад демонтировать свою сверхдальнюю, сверхсекретную, сверхдорогую РЛС-систему, погрузить на пароход и тихо, без музыки, отбыть восвояси. И забыть. А ты тут, на том самом пустом месте, где он когда-то чай пил, устраиваешь триумф. Ликвидировал! Поразил! Уничтожил! Гордо рапортуешь о разгроме призрака. Это как если бы дворник, выметая пыль с того угла, где год назад стояла лавка конкурента, вышел на трибуну и заявил: «Товарищи! Экономический враг повержен! Его бизнес ликвидирован под нашим неусыпным контролем!». А жизнь идёт, граждане. И главный вопрос — кто больше обрадуется: ты своей победе или враг, узнав, что его давно списанный хлам всё ещё числится у тебя на страшном счету?
Социологи выяснили, что только 12% женщин стремятся стать начальницами. Остальные 88% просто слишком заняты, объясняя своим мужьям, что такое «баланс работы и жизни», на примере полной раковины грязной посуды.
Наконец ввели синхронное говорение. Наши взяли золото и серебро. Бронзу не дали — судьи заснули.
Сидим с женой на кухне, она мне какую-то экономическую новость зачитывает: «Бюджет особой зоны в Магадане увеличили на полтора миллиарда». Я, значит, чай потягиваю и философски так замечаю:
— Ну, логично. Холодина там, ветрище, медведи по улицам шастают… Чем ещё людей заманивать, кроме как пачками денег? Кинешь в сугроб мешок с баблом — сиди и жди, когда предприниматели, как пингвины, начнут сбегаться.
Жена на меня смотрит, будто я дурак. Ставит чашку со звоном.
— Ты, — говорит, — наш семейный бюджет, который я тебе в прошлый четверг выдала, уже освоил? Или тоже ждёшь, когда я тебе «особую экономическую зону» в виде тринадцатой зарплаты объявлю, чтобы ты носки новые купил?
Я так понял, что моя теория развития депрессивных территорий на кухне не прошла. Пришлось срочно осваивать бюджет — мыть посуду. Инфраструктура, блин.
Заседание комиссии по духовно-нравственным скрепам в малых формах. Депутат, чей внутренний ребёнок уснул в эпоху застоя, с пафосом вещает: «Нам нужны игрушки, формирующие! Конструктор «Вертикаль власти», кукла «Следователь Катенька», мягкий тигр-силовик! Чтобы ребёнок с пелёнок чувствовал… архитектуру государственного бытия!»
Слушаю и думаю: великая вещь – детская фантазия. Она из двух палок сделает и меч, и коня, и космический корабль. А наша взрослая, чиновничья фантазия способна лишь на одно: взять эти две палки, описать их в трёх экземплярах, присвоить им номера по ГОСТу и вынести постановление, какой именно палкой надлежит бить по мячу во славу Отечества. И кажется мне тогда, что самая вредная для психики игрушка – это не монстр с тремя головами, а наш вечный, неистребимый, бюрократический восторг перед составлением списков. Даже списков счастья. Особенно – списков счастья.
