Жена увидела у меня в руках подснежники: «Ты что, с ума сошёл? Их же охраняют! Штраф — пять тысяч!» Я вздохнул: «Дорогая, я уже отдал за них шесть. Это не штраф, это наценка за эксклюзив».
Триста россиян, вырвавшихся из февральской слякоти в тайский рай, внезапно осознали всю глубину понятия «всё включено». Их самолёт сломался прямо на Пхукете. Не «задержали рейс», нет. Их железная птица приказала долго жить прямо у вылетной табло, распластав неисправное шасси, как пьяный турист на шезлонге.
Первые сутки были прекрасны. «Да мы тут хоть на месяц застрянем!» – радовался Вадим из Нижневартовска, попивая коктейль у бассейна. На третьи сутки коктейли стали горчить. На пятый день менеджер отеля, увидев ту же самую пьяную толпу на завтраке, побледнел. На седьмой день Вадим, сидя на том же стуле, мрачно смотрел на закат и бубнил: «Родная, я всё понял. Это не отпуск. Это исправительные работы в условиях тропического рая. Меня сюда сослали за грехи мои, а обратно – не пускают». Он уже выучил всех уборщиц по имени, знал график полива пальм и в кошмарах видел меню шведского стола. Рай оказался системой с односторонним движением: въехал – и сиди, пока местные авиаремонтники не разберутся, где у этого «Азура», блин, тормозная система. Свобода обернулась пожизненным пляжным заключением.
Мой бывший, который сам устроил трёхлетний скандал из-за дележа хрусталя, только что прислал голосовое: «Слушай, нам всем надо срочно успокоиться и сесть за стол переговоров». Я даже не знаю, смеяться или звонить в Гаагу.
Сижу, читаю новости. Чтобы окончательно добить себе настроение. «Главный индекс Парижской биржи CAC-40 закрылся на отметке 8030,90 пункта». И знаете, что я подумала? Нет, не про падение. А про то, что CAC-40 — это как будто пароль от какого-то казённого сейфа. Сухо, технично, мужчины в костюмах.
А цифра-то… 8030,90. Это же не пункты! Это номер люкса в шикарном отеле на Монмартре. «Дорогой, я забронировала нам номер 8030,90. Там вид на Эйфелеву башню и шампанское уже в ванной». Или это сумма на счету после идеального свидания, которое, конечно, закончилось ничем. Красиво, округло, поэтично.
А потом читаю дальше: «Индекс оборонных компаний упал до 5784,96». И тут всё встаёт на свои места. Потому что 5784,96 — это уже не номер люкса. Это точная сумма по чеку из «Ашана», когда ты пыталась закупиться на неделю вперёд, но купила три вида сыра, вино и эмоциональные крекеры. Война войной, а сыр — по акции. Жизнь, блин, всегда найдёт, с чем тебя сравнить. И всегда — с чеком.
Отремонтировали дорогу, соединяющую четыре района. Жизнь, конечно, не наладилась. Зато инфраструктура — для неё — теперь есть.
Мэр сообщил об уничтожении двух дронов. Жители юго-запада подтвердили: один сбили, второй — просто разрядился и упал на балкон. Теперь это трофей.
Когда в школе протекает крыша, а в столовой кормят макаронами тридцатой свежести, власти предлагают нам поставить спектакль. Видимо, чтобы мы, промокшие и голодные, играли сказочных нищих особенно убедительно.
Вчера жена, отодвинув тарелку с котлетами, обвела меня суровым взглядом совета директоров и заявила:
— Моя стратегическая задача на ближайший период — предусмотреть логистические решения в интересах российских экспортёров и импортёров нашей кухни.
Я, поперхнувшись, спросил, что это, простите, значит на человеческом языке.
— Это значит, — пояснила она, — что моя задача как шеф-повара домашнего очага — готовить еду для тех, кто её ест. А твоя задача — выносить мусор. Это и есть синергия.
Я сидел, поражённый гениальностью формулировки. Всё-таки когда твоя боевая подруга начинает говорить казёнными цитатами из новостей — это верный признак, что ты засиделся на диване. И мусорное ведро, кстати, уже переполнилось.
Мой друг, капитан запаса, узнав о военной помощи Ирану, хлопнул ладонью по столу: «Наконец-то дело!» — и, достав блокнот, начал диктовать жене: «Пункт первый: срочно выдать личному составу… стоп, Валь, а чайник-то выключен? А то опять сгорит, как на тех учениях в девяносто третьем».
Сидят в ЦРУ аналитики, изучают многолетние отчёты по Ирану. Миллиарды долларов, спутники, агентура, прослушка. Один, поседевший уже от этой работы, снимает очки, протирает переносицу и говорит коллегам с торжественной, почти научной серьёзностью: «Джентльмены, после десятилетий санкций, дипломатического давления и точечных ликвидаций мы пришли к сенсационному, проверенному выводу». Все замирают. «Враг, на которого мы потратили триллионы и три администрации... (драматическая пауза) ...всё ещё может нам навредить». В кабинете воцаряется благоговейная тишина, прерываемая лишь звуком печатающего принтера. На выходе из здания этот же аналитик звонит жене: «Дорогая, я опоздаю. Только что совершил стратегическое открытие. Если десять лет пинать спящего медведя ногой, он, оказывается, может проснуться! Представляешь?»
Сижу я как-то в иркутской забегаловке, а за соседним столиком два мужика, и один другому вываливает: «Представляешь, Петровича взяли! За контрабанду леса!» Второй, естественно, чешет репу: «Какой нахуй контрабанды? У нас тут, прости господи, тайга до горизонта, бери — не хочу!» — «А он, додик, не просто брал. Он его в Китай возил!» — «Ну, возил и возил, бизнес». — «Так он его, сука, СНАЧАЛА в Китай возил, а потом ОБРАТНО В ИРКУТСК ПРИВОЗИЛ! И продавал тут как «элитный импортный лес, прям с плантаций Поднебесной»!» Я чаем поперхнулся. Второй мужик молчит, тупит, потом медленно так выдаёт: «Ну… а чё, бабла-то срубил?» — «Да хули там — 45 лимонов!» Мужик закурил, вздохнул: «Гений. У нас тут своё говно не котируется. Надо было сказать, что лес из Швейцарии, тогда бы за сотню отдал».
Мой муж полгода назад купил машину. А вчера заявил, что сейчас думает не о кредите, а о дороге и приключениях. То есть он героически игнорирует то, что уже случилось. Так же, как я игнорирую его носки на полу.
В Подмосковье объяснили рост пробок потеплением. Видимо, машины — это такие железные подснежники. Вылезли из гаражей на первое солнышко, потянулись к светофору и встали, грея брюхо на асфальте.
Читаю статью «Неочевидный предвестник инсульта». А там — пустая страница. Вот и весь предвестник. И главный симптом — желание найти того, кто это опубликовал, и слегка его придушить.
Вчера вечером сидим с женой на кухне. Молчим. Молчим красиво, с достоинством, как два министра иностранных дел после не самой удачной встречи на полях. Внезапно она, не отрывая взгляда от чашки, говорит:
— Твой сын опять поссорился с Петровым из 5 «Б». Драка из-за футбольного поля.
Я, сохраняя ледяной нейтралитет, отвечаю:
— А у Петрова, между прочим, конфликт с Сидоровым из параллели. Из-за той же площадки.
Жена делает глоток чая, вздыхает и произносит тем же тоном, каким, я уверен, обсуждают эскалацию на Ближнем Востоке:
— Надо срочно вмешаться. Чтобы не началась полномасштабная война в районе. Позвони Петрову-старшему, обсуди, как вы вдвоём будете мирить наших идиотов с Сидоровым.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Мы оба понимаем, что я с Петровым-старшим не разговариваю уже три года, с тех пор как он поцарапал мою машину и назвал это «естественной парковочной осадкой».
— Гениально, — говорю я. — Два мудака, которые друг друга терпеть не могут, будут давать советы третьему мудаку, как жить в мире и гармонии. Прямо саммит.
— Ну так позвони, — говорит жена, и в её голосе звучат нотки безграничной веры в дипломатию отцовского собрания. — А я пока пойду проверю, не течёт ли у нас в ванной. А то что-то капает.
Идеальная внешняя политика. Сначала спасай мир, потом чини кран.
Выступает чиновник, такой важный, с пафосом: «Мы завершаем титаническую работу по созданию новой, мощной, совместной медиакомпании! Это прорыв!». Зал почтительно молчит. «Это будет флагман отрасли!». В зале слышится одобрительный шепот. «И знаете, — добавляет он, снизив голос до доверительного, — нам пришлось расформировать старую ТРО, чтобы освободить для этого кадры и ресурсы». В зале воцаряется лёгкое, всеобщее недоумение. Журналистка на заднем ряду шепчет коллеге: «А когда, простите, эта самая ТРО успела родиться-то?». А коллега, мудро прищурившись, отвечает: «Да всё по классике: сначала громко закопали то, о чём никто не знал, а теперь будем триумфально открывать то, в чём никто не сомневается».
Вот говорят: разместишь у себя ядерное оружие — станешь сильнее. А по-моему, это всё равно что повесить на грудь табличку «Стреляйте сюда». И главное — первым.
Собрал я соседей, чтобы разобраться, кто же имеет право парковаться во дворе. Доцент кафедры жилищного права по видеосвязи полтора часа объясняла про собственников, нанимателей, гостей и инвалидов. Слушали, кивали. Потом она добавила: «Но если гость — собственник автомобиля, на котором приехал наниматель, прописанный в доме, где нет придомовой территории, но есть шлагбаум...» В общем, к концу лекции выяснилось, что законно припарковаться может только тот, кто одновременно является и собственником, и нанимателем, и гостем, и инвалидом, да ещё и с автомобилем, который официально признан велосипедом. Мы поблагодарили, выключили проектор. Вышел во двор — все машины стоят как вкопанные. Только на одной, самой пыльной, лежит записка: «Я — призрак бывшего участкового. Я тут по праву».
Сидим с женой на кухне, она смотрит новости, а я пытаюсь доесть вчерашний борщ. Дикторша вещает про какого-то украинского омбудсмена, который назвал русский язык «языком оккупантов». Жена аж привстала:
— Слышишь?! Это же нацизм в чистом виде! Надо срочно заявление в МИД писать!
Я, не отрываясь от тарелки, спрашиваю:
— А что, наш МИД теперь и кухонные споры разбирает?
— Какие ещё споры? — не понимает она.
— Ну, вчера ты мой борщ назвала «военным преступлением против свёклы». По твоей новой логике, это не критика кулинарии, а призыв к геноциду корнеплодов. Я, выходит, жертва русофобии на собственной кухне. Где моя компенсация морального вреда в виде нового PlayStation?
Жена секунду помолчала, а потом выдавила:
— Компенсация... Щас как дам компенсацию по голове половником, оккупант хренов.
Вот и вся дипломатия. Когда идеологический спор упирается в немытую посуду, любая риторика летит в тартарары. И половник становится главным аргументом внешней и внутренней политики.
В Шри-Ланке теперь бензин выдают по номерным знакам. Гениально! Раньше ты стоял в очереди и злился, что бензина нет. А теперь ты стоишь в очереди и радуешься, что у тебя есть официальная бумажка, подтверждающая отсутствие бензина. Чувствуешь причастность к процессу.
