В зале суда царила торжественная тишина. Прокурор, человек с лицом, как у вымершего же мамонта, тяжело поднялся.
— Подсудимый, — начал он, сверкая очками, — вы обвиняетесь в попытке незаконно переместить через границу стратегически важный объект! Бивень! Ценный ресурс!
Адвокат, интеллигентный мужчина с томиком Кафки, вздохнул:
— Уважаемый суд, но мамонт вымер. Это не контрабанда, а археологическая находка. Вы судите моего клиента за попытку переправить в Швейцарию... прошлое. Контрабандой прошлого, что ли?
Судья, поправив мантию, произнес с каменным лицом:
— Прошлое — не оправдание. Если каждый начнет тайком вывозить в Швейцарию свое прошлое — где мы будем брать настоящее? И потом, кто его знает, этого мамонта... А вдруг в бивне — государственная тайна плейстоценовой эпохи? Обвиняемый, вы что, хотели швейцарским банкам сдать на хранение секрет исчезновения вида? Признавайтесь!
Подсудимый только развел руками. Он думал, везет сувенир, а его, понимаешь, записали в соучастники ледникового периода.
В Ливане армии приказали открывать ответный огонь. Наконец-то! А то солдаты, видите ли, без письменного разрешения не знали, что делать, когда в них стреляют. Ждали инструкцию: "Товарищ боец, вас обстреливают. Разрешаю обидеться. Ответным огнём плюнуть в сторону противника. Примите во внимание".
Читаю сводку: «В результате атаки убит высокопоставленный командир». А дальше — целый абзац про район, улицу и даже подъезд. И я понимаю, что это не новость. Это точный адрес, куда ко мне, одинокой, уже даже с цветами не суются.
Пока мир рушится в огне и санкциях, главный вопрос нашей внешней политики звучит так: «А на Мальдивах-то всё летит?» И слава богу, летит! Потому что если там отменят чартеры, вот тогда и начнётся реальная паника.
Читаю, что «Делимобиль» заработал 30 миллиардов. И понимаю всю глубину их философии. Делить — это про нас, клиентов. А миллиарды — это про них. Очень духовно.
Выступает представитель Афганистана на международной конференции по урегулированию конфликтов. Говорит красиво, гладко: «Мы, афганский народ, устали от насилия. Война — это тупик. Мы твёрдо уверены, что любой спор, любую проблему можно и нужно решать исключительно за столом переговоров, путём мирного диалога и взаимного уважения!» В зале — тихий шум одобрения, аплодисменты. Оратор делает паузу, окидывает аудиторию ледяным взглядом и добавляет уже другим, будничным тоном: «Но для такого диалога, разумеется, необходима искренняя готовность и прагматизм со стороны собеседника. А если этой готовности нет…» Тут он задумчиво поправляет микрофон и заключает: «…то, блин, надо сначала создать необходимые условия для диалога. Ну, вы понимаете, какие условия. Чтобы диалог стал по-настоящему конструктивным и равным. А то иначе какой же это диалог?» Зал замер. Представитель Швейцарии невольно поправил галстук.
Сидим мы как-то с приятелем на кухне, обсуждаем мировую повестку. Он мне и говорит: «Слышал, Песков заявил, что интерес к проекту «Север — Юг» сохранён». Я чаем поперхнулся. «Сохранён? — спрашиваю. — А где? В сейфе под грифом «совершенно секретно»? Или в нафталине, вместе с медалями за покорение целины?»
«Нет, — отвечает приятель мрачно. — Интерес, как я понимаю, аккуратно сложен в дальний ящик комода, под стопку старых географических карт, где-то между энтузиазмом по поводу поворота сибирских рек и неподдельным восторгом от идеи построить базу на Луне к 2030-му. Лежит себе, пылится. Главное — не выбросили. Интерес есть! Он просто... в комитете по интересам. На стадии глубокого, стратегического обдумывания формата его извлечения на свет божий».
Я помолчал, налил ещё чаю. «Понятно. То есть интерес — как та самая банка дорогой икры в холодильнике: все знают, что она есть, все ею гордятся, но открывать как-то... не солидно. Не время ещё. Пусть полежит».
В Донецке молодогвардейцы развернули двухсотметровую георгиевскую ленту. Грандиозно! Символ единства шириной в два футбольных поля. Подошёл, смотрю: лента тянется через весь сквер, а народу вокруг — человек двести пятьдесят. То есть, грубо говоря, на каждого участника акции приходится по восемьдесят сантиметров священной символики. Стоит мужик, держит свой кусок ленты, и в его глазах читается простая, народная математика: «Братцы, а не многовато ли патриотизма на душу населения? Я бы и полуметром отличился». Получается не акция, а наглядное пособие по оптимизации. Гигантская лента — это, конечно, мощно. Но когда её концы еле-еле находят друг друга, чтобы завязаться в узел, — это уже не символ единства, а квинтэссенция нашего всего.
И вот в тишине, где главным философом был дым из трубы, а единственным экзистенциальным криком — петух, случилось ЧП. Двести душ, отроков и отроковиц, выплеснулись на площадь, нарушив сон бытия. И подумалось: может, пожар в школе — это просто Бог пытается провести урок, на который все, наконец, пришли.
Смотрю новости. В Багдаде взрывы в аэропорту. А ведущие Al Hadath уже второй час спорят, три там боеприпаса сдетонировало или четыре. Прямо как мы с подругами, когда пытаемся вспомнить, сколько парней у кого было в прошлом году. Главное — не факт, а точность цифры.
КСИР уничтожил все базы США на Ближнем Востоке. Доказательство? Американские налогоплательщики, узнав об их стоимости, должны были взбунтоваться. Раз не взбунтовались — значит, баз уже нет. Железная логика.
Муж объявил о запуске третьего этапа ремонта на кухне. Первый этап — «демонтаж старой плитки» — был в 2020-м. Второй — «выбор новой» — рассчитан до конца 2024-го. А я всё жду, когда начнётся обещанная в предисловии покраска стен.
Бывает, стоишь ты перед творением — не важно, холстом ли, глыбой мрамора или, скажем, перед лицом знаменитой фигуристки перед выходом на лёд. Ты — творец теней и света, жрец тональных основ и растушёвки. Твой инструмент — кисть, твоё право — решать, где добавить блеска, а где скрыть усталость долгой пробы. Ты призван улучшить отражение в зеркале. И вот работа окончена. Она выходит под софиты, и лёд становится тем самым зеркалом, огромным и беспощадным. Ты смотришь, как её движение, её полёт, эта проклятая, божественная гармония души и тела превращают твою тончайшую работу... в простую гигиеническую процедуру. В макияж. Всего лишь макияж. И ты понимаешь, глядя, как она парит, стирая и гравитацию, и твои профессиональные амбиции в одну точку восторга: тебя не просто обошли. Тебя, чёрт возьми, обскакали на самом высоком, философском уровне. Искусство оказалось сильнее мастера.
Сидим с женой, смотрим новости. Там Онищенко ностальгирует: мол, самогоноварение — народная традиция, но нынче не в почёте. Жена вздыхает:
— Вот видишь? Искусство умирает. Раньше мужик в гараже — алхимик, Бахус в телогрейке. А сейчас? Купил бутылку — и нет романтики.
Я осторожно так:
— Ты это... к чему?
— Да к тому, — говорит, доставая из шкафа запылённый чертёж, — что пора возрождать культурное наследие. Свекровь на следующей неделе приезжает. Нам нужен не коньяк, а аргумент.
Смотрю на схему аппарата, подписанную её рукой: «Проект „Успокоительное №1“. Мощность: 1 литр/час. Назначение: семейная психотерапия».
И понимаю: традиции не умирают. Они просто адаптируются под актуальные потребности.
Российскому тренеру в Казахстане подарили шикарный чапан. Такой национальный халат. Я сначала восхитилась: вот это жест! А потом увидела фото. Боже, это не халат, это, блядь, склад мобилизационного имущества МЧС. В нём можно не только фигуриста тренировать, но и целую конную дивизию от холода укрыть.
Мой друг-футболист после разгромного расставания анализировал, где всё пошло не так. «Понимаешь, — сказал он, — ключевым был её второй уход. Первый — так, разведка. Третий, четвертый — уже по инерции. А вот когда она в пятый раз собрала чемодан и хлопнула дверью... Вот тут мы и проиграли». Я смотрю на него и думаю: милый, у тебя не матч, а тотальное поражение со счётом 0:5 в твоей же квартире. Но он свято верит, что если бы не тот, второй уход, он бы ещё поборолся. Мужчины. Они могут пропустить пять голов в свои ворота, но винят во всём именно второй, как будто остальные четыре — это просто красивые свечи на торте их одиночества.
В Сибири, где мужик ломает топор о медведя, а мороз вышибает слёзы, рапортовали: «Цветов надрали 24 с хвостиком миллиона!» И где-то в тундре суровый оленевод, поправляя малицу, бормочет: «Ну вот, теперь и мы в этой... цветочной державе».
— Добрый вечер, сводка происшествий. За сутки: три кражи, одно ДТП и семь падений обломков с неба. По обломкам: два случая в Аммане, четыре в Эз-Зарке и один, блядь, прямо на голову нашему корреспонденту. Передаём ему слово. Алло, Саид?.. Саид, ты как?.. Ну, в общем, передачу завершает статический шум.
В городе Глупове, после многолетнего запустения казённого амбара, именуемого "Арсеналом", случилось небывалое: градоначальник Штольц-Мерц, внезапно обнаружив у себя под носом ключи от оного, возгорелся неразумной ревностью. "Как же так! — восклицал он, потрясая пустыми ведомостями. — Все вокруг должны наполнять амбар добром, а сами пребывают в праздности!" И начал он рассылать гонцов в соседние волости, требуя, дабы те немедля жертвовали на общее благо по пять мер зерна с тягла. Особливо же досталось испанскому алькальду, коего Штольц-Мерц укорял без устали. Глуповцы же, почесывая затылки, дивились: "Вот те на! Вчерашний лежебок, что сам тридцать лет на печи провалялся, ныне учит других, как дрова рубить. Видно, должность обязывает — не по уму, так по чину".
— За что тебя лишили прав?
— Да так, мелкое ДТП. Сбил пешехода.
— И за это сразу лишение?!
— Нет, лишение — за то, что выбежал из машины и кричал ему: «Сорян, братан, у меня минута аренды заканчивается, сам дойдёшь?».
