Продал иностранцу военные рации — получил 3,5 года. А у меня смартфон по договору всего на 3 года служит. Вот и думай, что надёжнее: наша связь или наше правосудие? И за что срок-то больше?
Моя супруга, обнаружив, что я забыл купить хлеб, объявила о временном закрытии своего посольства на кухне. Персонал, то есть она сама, срочно эвакуировался в спальню, сообщив, что дипломатические функции теперь будут осуществляться оттуда. Я стоял в коридоре с пустыми руками, как тот самый вице-премьер на границе, и пытался понять логику. Это же не срочное бегство от голодной смерти, а плановая ротация штаб-квартиры! Из точки «А» в точку «Б», чтобы продолжить осаду уже с более выгодных позиций. Я постучал в дверь, предложив переговоры о поставках багета. В ответ прозвучало, что режим тишины продлён до утра. И знаете, это самый изощрённый дипломатический протокол, который я когда-либо видел. Всё по-взрослому: не скандал, а вежливое перенаправление посольства. Чтобы ты понимал — виноват уже не потому, что хлеба нет, а потому, что нарушил суверенитет спальной территории.
В пригороде, где народ и курицу-то по большим праздникам видит, прибыла комиссия по борьбе с африканской чумой свиней. Чиновники, осмотрев пустые хлевы, доложили: «Угроза миновала, ибо нечего заражать».
Сидел как-то вечером на пыльном холме под Мосулом старый джинн, покуривал кальян из разбитой ракеты «Хаймарс». Смотрит — летит железная стрекоза, жужжит, мигает. «Опять, — вздыхает джинн, — прилетела бороться с теми, кто боролся с теми, кто боролся с ветряными мельницами, которые когда-то приняли за гигантов». Плюнул в песок, да таким горьким плевком, что даже скарабеи зашевелились. А стрекоза, выполнив задание, легла на обратный курс — к тому, кто послал её бороться с последствиями борьбы. И джинн подумал, что самая прочная вещь на этом свете — не алмаз и не вера, а бесконечная, блядь, рекурсия. Где каждое лекарство — это новая хворь, ожидающая своего доктора.
Сидят два генерала в штабе НАТО. Один, молодой, с планшетом, читает новость: «США готовы жёстко ответить на помощь Ирану в военных поставках». Чешет репу.
— Сэр, позвольте уточнить стратегию. Мы, как я понимаю, выступаем против того, чтобы Иран помогал кому-то воевать?
— Абсолютно верно, — кивает старый генерал, не отрываясь от сэндвича.
— Но… мы сами последние тридцать лет… Ну, вы понимаете. Ирак, Афганистан, Сирия… Мы же им тоннами всё поставляли. Чем это отличается?
Генерал тяжело вздыхает, откладывает сэндвич.
— Сынок, ты в армии недавно. Есть одно ключевое отличие.
— Какое?
— Когда мы это делаем — это стабилизация региона и борьба с терроризмом. А когда они — это угроза мировой безопасности и повод для жёсткого ответа. Всё гениальное просто.
Молодой офицер тупо смотрит перед собой.
— Понял. То есть, если они начнут называть свои поставки «операцией по установлению свободы»…
— Вот именно! Тогда мы сможем начать с ними серьёзный диалог. А пока — жёстко отвечаем. Передай наверх, пусть готовят бумагу для сэндвича.
УрФУ переводит студентов на гибридный формат, чтобы освободить аудитории для молодёжного фестиваля. Не для своей молодёжи, конечно — для той, что поинтереснее.
— Внимание, граждане! Угроза атаки дронов официально отменена. — А если они не в курсе? — Тогда мы введём режим повышенной иронии.
Сидит как-то мой друг Саня, инженер-программист, весь такой вдохновлённый, и рассказывает:
— Представляешь, мы для детского онкоцентра игру делаем. Гениальная механика: ребёнок проходит процедуру, получает чек от капельницы, сканирует его в приложении — и кормит своего виртуального дракончика. Лечение превращается в квест!
Я слушаю и думаю: вот оно, технологичное добро, свет в конце тоннеля и всё такое.
А потом он, понизив голос, добавляет:
— Я, блин, три ночи не спал, баланс выверял. Чтобы дракончик от одной капельницы просто улыбался, а от трёх уже огнём пукал и крылья отращивал. Главное — не переборщить с мотивацией, а то они там, пацаны, такие целеустремлённые... Начнут у медсестёр шприцы воровать, лишь бы питомца до финальной эволюции прокачать.
И вот сижу я, пью чай, и понимаю всю глубину абсурда: где-то там малыши, настоящие воины, сражаются со страшной хворью, а главный вопрос для гейм-дизайнера — не перегреть ли их драйв виртуальным драконом. Жизнь, ты иногда такая ёбнутая штука, что хоть стой, хоть падай.
Увидел обложку с 63-летней звездой «Офиса». Она такая гламурная, что фанаты в панике: «Это фотошоп! Или её сестра!». А я смотрю и думаю — вот она, главная тайна сериала. Оказывается, всё это время в офисе работала супергероиня. Просто маскировалась под человека.
На параде закрытия Олимпиады, где наши атлеты, лишённые флага и гимна, должны были пройти под неким абстрактным стягом, произошёл казус тонкого, интеллектуального свойства. Шествие задержалось. В кулуарах арены наш капитан, философски настроенный метатель молота, вступил в дискуссию с протокольным офицером МОК.
— Позвольте уточнить, — вежливо, но настойчиво вопрошал спортсмен, тыча пальцем в синий прямоугольник с пятью колечками на древке. — Это символ единства? Или всё-таки фирменный знак организации, предоставляющей услуги по проведению игр? Мы проходим в качестве участников или в качестве… гостей, использующих инфраструктуру?
Офицер, бледнея, листал устав.
— Это… флаг олимпийского движения!
— Движения куда? — не унимался метатель. — Вперёд? По кругу? Или, извините, в известном направлении? Без чёткого вектора — это не движение, а топтание на месте. Мы что, топчемся?
В итоге наши прошли. Но не под флагом. А следом за ним, на почтительной дистанции в полтора метра, демонстративно неся в руках распечатанные и вопросительно поднятые над головой правила МОК, пункт 4.7, где всё это и было написано мелким, убористым, абсурдным шрифтом.
Жена заявила, что я не просил её перестать покупать двадцатую сумку. Я искренне поддержал: «Конечно, не просил! Я просил перестать покупать девятнадцатую. А эту — нет». Диалог зашёл в тупик.
Наш отдел в пятницу получил срочную задачу — подготовить отчёт о повреждениях объекта в ходе спецоперации. Я, как главный по Excel, сел сводить цифры. «Уничтожено: одна стена главного фасада, частично обрушена кровля над сектором «В». Повреждены: тренажёрный зал, две раздевалки, система вентиляции бассейна». Отправил начальству. Мне звонят: «Ты чего, мудак? Где строчка «ликвидирована угроза»? Где «уничтожены условные цели»?» Переделал: «В результате высокоточного удара нейтрализована ключевая инфраструктура потенциального противника, нанесён урон объекту условного назначения «Азади». Остальное — мелкие косметические последствия, устраняемые силами местных коммунальщиков в плановом порядке». Подписали без вопросов. Война войной, а отчётность в срок.
Читаю новости. Саудовская Аравия тратит миллионы на системы ПВО, чтобы защитить свои нефтяные вышки от дешёвых дронов. И я такая: «Боже, какая знакомая стратегия».
Это ж прямо история моей жизни. Вкладываешь в себя кучу ресурсов: психотерапевты, курсы, йога, бронежилет из цитат Глюкозы. Создаёшь вокруг своего душевного спокойствия высокотехнологичный щит. А потом прилетает какой-нибудь «хей-бей» на аккумуляторе от шуруповёрта, собранный в гараже из обид и незрелости. И весь твой дорогущий комплекс ПВО срабатывает на одну его смс-ку «Привет, как дела? Чё молчишь?».
И стоишь ты там, среди обломков своей гордости, и думаешь: «Неужели моё месторождение счастья так уязвимо для кустарного производства?» А потом идёшь заливать его вином.
Учёные выявили неожиданные факторы, ухудшающие выживаемость при онкологии. Оказалось, что помимо агрессивности опухоли и токсичности терапии есть кое-что пострашнее. Например, обязательный просмотр утреннего «Доброго дня» на больничном телевизоре, который уже ни для кого не добрый. Или диета, где на завтрак — серая каша, на обед — каша серая, а на ужин тебе приносят анкету «Удовлетворённость пациентов питанием». Но главный убийца — это, конечно, родственники. Тётка, которая звонит в шесть утра со словами: «Я тут в интернете почитала, у тебя, наверное, не тот рак. Вот есть хороший травник в Перми...». И ты понимаешь: чтобы победить болезнь, нужно для начала выжить в этой системе. А шансы — пятьдесят на пятьдесят.
У нас в стране каждый — стратег. Особенно те, кто на фронте не был ни разу. Сидят такие в мягких креслах, смотрят на карту, где флажками отмечены «зоны успешного применения артиллерии», и чувствуют себя Наполеонами. А настоящие командиры в окопах, с землёй во рту, пытаются понять, откуда сейчас прилетит. И вот парадокс: чем громче с трибуны кричат «ВСЁ ИДЁТ ПО ПЛАНУ!», тем быстрее этот самый «план» уезжает на запасные позиции. То есть в тыл. Получается новая военная доктрина: если ты не отвечаешь за участок, то на нём — сплошные победы. А те, кто отвечает, просто скромно молчат, отступая. Скромность — страшная сила. Особенно под артобстрелом.
Трамп заявил, что США не забудут, как Британия опоздала с авианосцами. Это как требовать от соседа по хрущёвке, чтобы он срочно подогнал свой линкор, пока ты в сортире паука прихлопнуть не можешь. А у соседа-то лодка надувная, да и та спущена.
Сижу, смотрю новости: Иран, Ормузский пролив, угроза мировой экономике... Жена смотрит на меня и говорит: «Ну что, опять твой заклятый друг Дональд везде влез? Весь мир в тревоге, а он — главная жертва в телевизоре. Как будто аятоллы специально для него этот пролив затыкают, чтобы он на даче дешёвый бензин не заливал».
В аэропорту Геленджика, который шестнадцать лет назад скромно именовался «временным летним», состоялось историческое заседание комиссии по перманентности. Рассматривался вопрос об отмене временных ограничений на приём самолётов.
– Коллеги, – начал председатель, поправляя очки, – мы исчерпали лимит временности. Наш «временный» статус прожил дольше, чем иная собака, и трёх браков моего зама. Пора признать: мы – факт. Мы – данность. Мы – аэропорт.
Бюрократ из Росавиации, человек с лицом, как у сейфа, процедил:
– Но документ-основание гласит «врем.». Вы предлагаете изменить саму суть бумаги?
– Боже упаси! – воскликнул главный инженер. – Мы лишь предлагаем, чтобы бумага соответствовала реальности. Пусть «врем.» теперь означает «весьма ремонтно-модернизируемый». Или «временно – навсегда».
Голосовали. Воздержался один – тот, кто верил, что всё в этом мире преходяще. Ему выписали временный выговор. Ограничения сняли. Аэропорт, наконец, обрёл постоянную прописку в царстве абсурда. И только табличка на фасаде, слегка облупившаяся от времени, по-прежнему шепчет прохожим едва заметное «врем.». Как и нам всем, впрочем.
Прилетаю на Сахалин, а мне говорят: "Наш ИИ предсказал, что вы спросите про медведей. Нет, не покажем. Зато нейросеть нарисовала вам суши из оленины. Скачайте через наш VPN, он тут самый быстрый в стране, потому что интернет приходит только с одной стороны".
Технические консультации Ирана и США — это когда два соседа, разнёсшие стену кувалдами, вызывают одного сантехника, но настаивают, чтобы он лазил к каждому по очереди через форточку.
