Прочитал статью про семь натуральных средств для сна. Там описан такой ритуал перед сном — заварить чай из корня валерианы, принять ванну с лавандой, медитировать под звуки леса, — что я, пока всё это выполнял, уже выспался. На работе.
Соседи сверху опять скандалят. Я слушаю, делаю грустное лицо и говорю жене: «Вот видишь? Это нам сигнал. Нам точно пора менять диван».
Получил я как-то СМС: «Дорогой пользователь! Ваши «Госуслуги» взломаны нами. Для разблокировки перезвоните по номеру…» Сижу, размышляю. С одной стороны, тревожно. С другой — лестно. Взломали, значит, систему с биометрией, шифрованием и прочими электронными подписями. Цифровой спецназ, не иначе. А связаться со мной, с конечным звеном этой гениальной операции, решили через эсэмэску, которую любая бабушка с кнопочной «Нокией» отличит от официальной. Сидят, наверное, в своём логове, пьют чай с печеньем «Юбилейное» и говорят: «Ну что, Василий, отправил гражданину ультиматум?» — «Отправил, Петрович! Ждём ответа в течение суток, как в нотариальной конторе». Жду следующего шага. Надеюсь, пришлют бумажное письмо с извещением о вручении и синей печатью. Чтобы было солидно.
Сидел я как-то на берегу реки, наблюдая, как вода, не спрашивая ни у кого разрешения, уносит вдаль песчинки с моего родного берега. «Наглость», — подумал я. А потом вспомнил дядю Васю из соседнего подъезда. Вышел он как-то летним утром на балкон, потянулся, окинул взором двор, где мы с детства в футбол гоняли, вздохнул полной грудью и торжественно провозгласил: «Отныне сие небо — моё. И облака в нём — мои. А вы все, — он махнул рукой на притихшие окна, — будете платить мне арендную плату светом. Или звёздами». Стоял он там, властитель воздушных пространств, пока его жена с тапком в руке не напомнила ему, что его личная вселенная заканчивается у двери квартиры, за которую ещё ипотеку не выплатили. Вот и вся геополитика. Объявить-то можно что угодно, особенно под утренним солнцем. А потом приходится возвращаться к плинтусам, которые нужно мыть, и к реальности, которая, как тот самый тапок, обладает удивительной конкретностью.
Сидят два приятеля, один — бухгалтер. Читает новость: «РСПП предлагает расширить список необлагаемых расходов на поддержку семей. Теперь и путёвка в детский лагерь «Артек» налогом не облагается!»
Второй, отец троих детей, хмуро так говорит:
– А смысл?
– Какой смысл? – бухгалтер оживляется. – Смысл колоссальный! Раньше ты, условно, тратил на «Артек» сто тысяч, а налог с этой суммы платил. А теперь — нет! Экономия!
– Понимаешь, — говорит отец семейства, закуривая. — Раньше у меня была проблема: как с этой сотни тысяч налог заплатить. А теперь проблема другая: где эту сотню тысяч взять. Так что льгота у меня теперь, блядь, пожизненная. На всю сумму.
— Шесть детей, а ты опять в поликлинике мать режешь! — кричала жена, выбегая из регистратуры. — Ты хоть понимаешь, что тебя посадят, и кто их всех кормить будет?!
— Понимаю! — мрачно ответил муж, откладывая в сторону окровавленный талон к терапевту. — Поэтому и режу!
Ну вот, опять. Сижу, смотрю новости. На экране — человек. Очень искренний, очень взволнованный. Говорит: «Выражаю сердечную признательность за солидарность России с иранским народом». Голос дрожит от эмоций. Я проникаюсь. Начинаю чувствовать эту солидарность где-то в районе солнечного сплетения. Прямо вот весь иранский народ мне как братья. Ведущий почтительно спрашивает: «Масу́д Пе́зешкиан, как вы оцениваете...» И тут у меня в голове что-то щёлкает. Я перематываю. Переслушиваю. Пезешкиан. Масу́д Пе́зешкиан. Сижу, пялюсь в телевизор. И понимаю всю глубину момента. Это же не просто солидарность. Это же высший пилотаж. Когда за солидарность с иранским народом тебя благодарит парень, у которого фамилия звучит так, будто его прадед торговал краковской колбасой где-то под Варшавой. Ну, или под Прагой. Великая иранская династия Пезешкианов. Я жду, когда он добавит: «От имени всего народа, а особенно — дяди Шмулика и тёти Цили». Но он не добавляет. Он просто благодарит. И от этой искренности становится как-то... ну, солидарно. До слёз.
Сидят два прапорщика в штабе, один другому доклад читает: «За четыре дня — шестьсот точечных ударов по целям «Хезболлы». Представляешь, Шурик?» Второй, почесав жопу, бубнит: «Ну, представляю. Сто пятьдесят в день. Это если без перекуров, без сна и без пересрачек. Значит, каждые девять с половиной минут наша авиация кого-то нахуй отправляет. Точечно. А где они, блядь, этих шестьсот террористов берут? Они там, в Ливане, что, в очередь на ликвидацию записываются? «Аллах акбар, брат, ты за мной, я уже сорок пятую минуту стою, скоро меня точечно поразит!» Это ж не война, а конвейер ебли в жопу. Как в том тире, где кроты из нор вылазят — бац-бац-бац! Только вместо приза — отчёт для прессы. Главное — цифру красивую отбить, а там хоть трава не расти». Первый хмыкает: «Ну, так план же. А план, он, блядь, святое. Не выполнишь — тебя самого точечно по жопе начальство ударит».
Иранский генерал на заседании ООН кричит: «Израиль — агрессор! Они угрожают всем!» Тут ему приходит смс. Читает: «404-й ракетный дивизион, доложите, куда стреляли?» Он, не отрываясь от трибуны, в микрофон: «По агрессору, блядь!»
Градоначальник, узрев, что небеса над вверенным ему градом Глуповым суть проходной двор, издал строжайший указ: отныне воздушное пространство объявляется закрытым. Народ, услышав сие, лишь вздохнул: «Наконец-то! А то уж десять лет всякая шальная птица без дозволения начальства летает».
В зале суда царила торжественная тишина. Государственный обвинитель, сверкая пенсне, вещал о террористическом акте, подрыве основ и железнодорожного переезда. Подсудимый, скромный инженер из Фрязино, слушал, печально кивая. Когда же слово дали ему, он выпрямился и чистым, интеллигентным голосом попросил:
– Уважаемый суд, учитывая моё чистосердечное признание и раскаяние, прошу избрать меру пресечения в виде подписки о невыезде.
Судья, поправляя мантию, устало переспросил:
– То есть вы обязуетесь не покидать место жительства?
– Ну, разумеется! – оживился подсудимый. – Я как раз и хочу дать подписку, чтобы наконец-то уехать. А то с этой историей меня из города уже две недели не выпускают, даже к тёще в Люберцы съездить нельзя. А подписка – документ! Основание!
Сидит бизнесмен, пьёт коньяк, звонок в дверь. Открывает — два пацана в косухах, ксивы ФСБ тычут.
— Вашу деятельность проверяем. Нарушения. Штраф — пять лимонов. Наличными.
Бизнесмен смотрит на них, вздыхает:
— Ребята, я вас умоляю... У меня вчера уже ваши коллеги были, десять забрали. Позавчера — другие, семь. Я уже в долгах как в шелках! Давайте как-нибудь в другой раз?
Пацаны переглянулись. Один достаёт телефон, отходит, шепчет. Возвращается, лицо хмурое:
— Значит так. Вызываем нашу комиссию по проверке фактов вымогательства среди личного состава. Они сейчас приедут, разберутся, кто из нас настоящий, а кто — левый. И с кого сколько брать.
Бизнесмен молча наливает себе ещё коньяку. Ждёт. Через полчаса звонок — приехала комиссия. Проверка затянулась до утра. В итоге бизнесмену выписали штраф за создание нездоровой конкуренции на рынке коррупционных услуг.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор так проникновенно вещает: «Государство возвращает Церкви величайшую святыню — Владимирскую икону Божией Матери». Жена смотрит на меня, вздыхает и говорит: «Ну вот, как у людей. Забрали, бережно хранили, а теперь с почестями возвращают». Потом — пауза. И добавляет, глядя на мою старую футболку, которую она десять лет назад изъяла из моего гардероба и определила в тряпки: «А ты мою кофточку, которую я у тебя в прошлом году на даче забыла, до сих пор не вернул. И где она, интересно, хранилась? В гараже, между банкой с болтами и старым аккумулятором?» Я молчу. Потому что именно там.
Как-то сидят два мужика в подъезде на пятом этаже, без лифта. Один, Семёныч, камеру на площадке прикрутил — ворюг ловить. Второй, Валентин, ему и говорит: «Семён, тебе штраф до двухсот тысяч светит, или до двух лет. Почитай новости». Семёныч чешет репу: «Какой штоаф? Я ж за свой счёт, для безопасности!» А Валентин хитро так: «Так, браток, безопасность — это дело государственное. Им можно. Они тебя с улицы, из мусорного бака и через окно в сортире снимать могут — это закон и борьба с терроризмом. А ты вот эту свою камеру самовольно, без протокола собрания жильцов и разрешения отдела „К“ прикрутил — это хулиганство и посягательство на частную жизнь соседа, который мусор в два часа ночи выносит. Логика железная». Семёныч плюнул, камеру снял. Теперь сидят, пьют, и на мониторе из ЖЭКа за ихними же пьянками наблюдают. Порядок.
Моя бабушка до сих пор вспоминает, как в 45-м соседка одолжила ей соль. А я вот думаю — не пора ли мне начать выплачивать проценты по этому военному кредиту?
Мой сосед, который уже месяц громко сверлит в шесть утра, с одобрением отозвался о семье снизу: «Они, в отличие от всех остальных, заняли понятную позицию — просто не жалуются».
– Пятеро пострадавших при атаке дронов находятся в отделении нейрохирургии.
– И как они?
– Всю необходимую помощь им оказывают. На мою жалобу в книге отзывов уже ответили.
Сижу, смотрю новости. Диктор так бодро и гордо объявляет: «В Крыму и Севастополе после аварии полностью восстановили электроснабжение!» Жена на кухне слышит и говорит:
— Опять?
— Что опять? — спрашиваю. — Восстановили же. Герои, небось, сутками не спали.
— Герои, — фыркает она, доставая с верхней полки свечи. — Знаешь, чем эти герои отличаются от моего брата Саньки?
— Чем?
— Мой брат Санька — сантехник-алкаш. Он приходит, когда уже всё течёт. А эти герои приходят, когда всё уже *не* течёт. И главная новость — что они, блин, снова пришли! Как будто так и надо.
Ставлю на тумбочку пачку батареек для фонаря. На всякий случай. Героический.
Сижу, объясняю жене позицию ЦБ по криптовалюте: «Официально её не существует, но если ты с ней что-то сделаешь не так — штраф, суд, конфискация!» Жена секунду думает и говорит: «Так это же как с твоим обещанием помыть посуду? Его нет, но если я тебя поймаю за игрой в танки — ответственность несешь по полной».
Собрали нас, граждан, на совещание. Выходит важный чиновник с портфелем. Говорит: "Товарищи! В условиях глобальных вызовов и импортозамещения мы должны держать курс на прорывные, стратегические позиции в экспорте!" Мы затихли. Ждём, что услышим про нанороботов или, на худой конец, про водородный двигатель. А он, сделав драматическую паузу, объявляет: "Основная наша позиция — зерно! Зерно, граждане!" Сидим. Молчим. Как будто не при царе Горохе это уже было основной позицией. А он, довольный, будто раскрыл тайну ядерного чемоданчика, добавляет: "И для исполнения этой исторической миссии потребуется личное указание самого президента!" Вот и весь прогресс. Чтобы воз с зерном тронулся, нужно высочайшее соизволение. А иначе, видимо, рассыплется.
