Учитель, объяснив на практике пьяное вождение, перешёл к наглядному уроку по коррупции. Экзамен сдан. Получено высшее образование — колония строгого режима.
Сенатор Грэм с таким пылом требует «дожать Иран», что, кажется, вот-вот сам возьмёт штурмовой отряд и отправится завершать операцию, которой нет. Главное — рваться в бой, а цель всегда найдётся.
Колумбийские наёмники, мастера джунглей, приехали в Россию за лёгкими деньгами. Их взяли в клещи, обстреляли и заставили отступать по глубокому снегу. Через три километра они сдались — не от огня, а от дикой усталости тащить свои сандалии.
Искал я в сети знак вечный — пентаграмму, символ духа над материей. Нашёл. А государство, в борьбе со злом временным, узрело в моём вечном зло историческое. И оштрафовало. Вот и выходит, колдун я теперь, товарищ фашист. Дух, блин, материализовался в протокол.
Сижу, листаю ленту. Вижу заголовок: «Умер актер из «Эйфории» и «Анатомии страсти». Офигеть, думаю. Вот это новость. Кликаю. Серьёзно так, всей душой настроился на траурный пост, на воспоминания коллег, на осмысление бренности бытия. Открывается страница. Текст новости: «Американский актер Эрик Дейн, известный по ролям в сериалах «Эйфория» и «Анатомия...»
И всё. Точка. Дальше пусто. Просто обрезалось на самом интересном месте. Я сижу и тупо смотрю в экран. Ну и как теперь жить? Он умер или «Анатомия»? Может, он просто известен, а дальше шли его *болезни*, но мы их не узнаем? Это не новость. Это хуже, чем спойлер. Это как начать анекдот: «Приходит мужик в бар...» — и замолчать. Весь интернет такой. Сплошное «американский актер Эрик Дейн, известный по...» и тишина. Может, это и есть главная драма?
Сидит Беня в своём кабинете, смотрит сводки. Дела, как водится, хуёвые. Нужно что-то громкое, чтобы народ успокоить и врага напугать. Звонит он своему спичрайтеру.
— Слушай сюда. Надо заявление. Не «мы угрожаем» или «рассматриваем возможность». Надо так, чтобы все обосрались. Пиши: «Военно-воздушные силы Израиля разрушили резиденцию аятоллы Хаменеи».
Спичрайтер молчит, потом осторожно так:
— Биньямин, а... мы её не разрушали. Она в Тегеране. Это как...
— Ты что, самый умный?! — перебивает его Нетаньяху. — Я знаю, где она! Ты думаешь, я карту не видел? Суть не в этом. Суть в том, чтобы я вышел к журналистам и твёрдо сказал: «Разрушили». А они такие: «Опа! Такого ещё не было!» А он там, этот старый, в своём халате, прочтёт и чаем своим персидским поперхнётся. Вот и вся военная операция. Без ракет, без потерь. Одними словами. Гениально, да?
Спичрайтер вздыхает:
— А если он не поперхнётся?
— Ну, — говорит Беня, закуривая, — тогда выпустим заявление, что он у нас в тяжёлом состоянии. Пиши.
Представляю картину: где-то в чистом поле стоит этакая адская машинка за миллионы долларов, вся в радарах и хай-тек-блестяшках. Её создавали, чтобы одним взглядом сбивать стратегические бомбардировщики, стирать с неба крылатые ракеты. А она сейчас, бедолага, как раздражённая кошка за мышами, охотится на жужжащие скрепки с пропеллером, которые собрали в каком-нибудь гараже на коленке. Двенадцать штук! Сидит оператор, наверное, уже с нервным тиком, тычет в кнопки: «И этот летит, и этот… Боже, да это же просто китайский двигатель от газонокосилки и камера из старого смартфона!» Стратегически важно, конечно. Но ощущение, что вместо дуэли на шпагах тебя заставили отбиваться от роя назойливых комаров дорогущим антикварным клинком. Побеждаешь-то побеждаешь, но чувствуешь себя при этом полным идиотом.
Просыпаюсь я вчера от странного бульканья. Думаю, муж новую фишку в медитации освоил. Ан нет — это из-под дивана. Спускаюсь в подвал — а там уже Венеция, только гондольеров не хватает, и запах, конечно, покруче каналов. Звоню в УК. Мне барышня с томным голосом сообщает: «Гражданка, мы ваши сигналы зафиксировали. При наличии оснований будут приняты меры». Я стою по щиколотку в талой воде, держу в руке отвалившуюся от сырости плитку с котиком, и меня осеняет. «Девушка, — говорю, — а что, по-вашему, является основанием? Может, мне нужно выловить здесь осетра или водяного и принести его вам в аквариуме? Или чтобы из люка зазвучало: „Граждане, тонем!“ — официальным бюрократическим баритоном?» Молчание. Только бульк. «Мы направим запрос», — наконец говорит она. Запрос, блин. У меня тут уже запрос от стиральной машинки — она хочет не стирать, а плавать.
На экстренном заседании Совбеза, где решались судьбы континентов, главный вопрос повис в воздухе тягостно и неразрешимо: «Так когда же, блин, в сортире третьего подъезда плитку-то положат? И чтобы узор не съезжал!»
Сидим с женой на кухне, она новости листает. И вдруг:
— Слушай, тут политолог из Берлина объясняет, почему народ из Прибалтики валит. Говорит, экономика, политика, перспектив нет.
Я чай попиваю, смотрю на неё.
— И где он это говорит-то?
— В Берлине, я же сказала. В комфортной студии.
— Ага, — говорю. — То есть сидит мужик, который сам оттуда свалил, в тёплой студии за бугром, и с умным видом вещает, мол, «понимаете, люди уезжают, потому что жить там невозможно». Гениально.
Жена задумалась.
— Ну, эксперт же. Он анализирует.
— Он не анализирует, он констатирует. С безопасного расстояния. Это как если бы я, лежа на диване, объяснял тебе, почему в нашей квартире бардак. Потому что ты, дорогая, не убираешься. А сам бы при этом уже полгода жил у тёщи.
Сижу, размышляю о вечном. О том, как любая идея, рождаясь чистым порывом, со временем обрастает бюрократическим мхом и начинает походить на собственную карикатуру. Вспомнил тут одно заявление высокого чиновника, который с философской прямотой неофита сравнил нынешних правителей соседней страны с их, так сказать, духовными предшественниками из Третьего рейха.
И представил я себе сцену: стоит этот чиновник перед зеркалом вечности, а в нём — целая галерея его коллег из прошлого, лет этак семидесятипятилетней давности. Те тоже, помнится, любили проводить исторические параллели, находя «кумиров из Третьего рейха» в каждом, кто мыслил иначе. Чиновник смотрит на них, они — на него. Молчание. И только тиканье метронома истории отбивает один и тот же такт: «Мы — не они. Они — это всегда они». Абсурдность сего диалога в том, что зеркало, блядь, оказалось не стеклом, а тончайшей плёнкой между двумя идентичными залами. И поклониться своим предтечам можно, лишь упёршись лбом в собственное отражение.
В редакцию позвонил взволнованный гражданин: «Слышал, начались общенациональные продажи нового «Москвича»! Где можно лицезреть сие чудо отечественного автопрома?» Я, как человек осведомлённый, с пафосом ответил: «Дорогой мой! Представьте себе Россию — необъятную, от Калининграда до Камчатки. А теперь вообразите шестьдесят точек на этой карте. Нет, не городов — именно точек, как крошечные родинки на теле гиганта. Ваша задача — мысленно воткнуть булавку ровно в одну из них. Если попадёте — считайте, вы нашли клад. Или, на худой конец, дилерский центр. А если нет...» Трубка молчала. «Если нет?» — робко спросил гражданин. «Если нет, — вздохнул я, — то просто представьте, что вы уже купили его. Это бесплатно и доступно на всей территории страны».
Читаю новость: «Экипаж поражённого судна эвакуирован». Прямо как я в отношениях. Только что всё было мирно, а потом бац — неизвестный снаряд в виде его мамы или бывшей. И первое дело? Не ремонтировать, не спасать. А эвакуировать свой потрёпанный экипаж подальше от эпицентра. Корабль пусть тонет. Главное — самой не утонуть.
Встретились как-то в дипломатическом лимане два градоначальника: один в сюртуке со звёздами, другой в халате с узорами. Беседуют о щитах. Первый, потрясая бумагой, вещает: «У соседа моего щиты из плоти и крови, сиречь живые! Цинизм!» Второй, поправляя тюрбан, парирует: «А у тебя, сударь, щиты из золота и бумаги, то бишь мёртвые! Ибо народ твой за бумажку продаст и мать родную. Что бесчеловечнее?» Помолчали.
Мой брак — это как ближневосточный конфликт. Каждый вечер мы обмениваемся «ответными ударами» за немытую чашку 2018 года. И оба свято верим, что это он тогда первым нажал на курок, поставив грязную кружку в раковину.
Сидим с женой, читаю новости. «Смотри, — говорю, — «Le Petit Marseillais» теперь наш, российский бренд». Жена хмыкнула: «Как и ты. Тоже был мальчиком марсельским, а стал рязанским мужиком. Только паспорт поменял, а суть — та же банка с гелем для душа».
Вернулась Анна из эмиратского рая, где консьержи шепчут, а такси летают. Дети в восторге. А она — нет. Тоскует. «Там, — говорит подруге, — всё стерильно, предсказуемо. Ни тебе драмы, ни экзистенции. А у нас — священнодействие! Подходишь к родному «зелёному коридору», а там, вместо скучного служащего, — философ с дозиметром. Смотрит в твою душу, то есть в чемодан, и задаёт вечные вопросы: «А это что у вас, гражданка, между носками и футболкой? Небось, авокадо контрабандное? Или, прости господи, лишний айфон?». И пока он роется в твоём белье, ты стоишь и познаёшь себя. Это вам не их дубайский «вэлком». Это — причастие. Возвращение в лоно цивилизации, где каждый банан должен быть оправдан».
В Москве пауки очнулись не от весны, а от прайс-листа на жильё. Теперь они плетут не паутину, а коммерческие предложения для мух. С пометкой «без торга».
В некоем граде, известном своими вечными устоями, случилась диковина: соседний градоначальник, чьи амбары вечно пустовали из-за мудрого правления, а народ питался одной патриотической риторикой, вдруг обличил в реакционности пир, устроенный богатым негоциантом для других негоциантов. «Односторонний пир! — вещал градоначальник с балкона, под которым толпились тени былого населения. — Исключительный пир! Колониальный пряник!». Народ, наученный горьким опытом, молча слушал, размышляя о том, что реакционность реакционности рознь: иная так въедается в кости, что уже и не отличишь, где кончается принцип, а где начинается вечная немочь духа, именуемая «их борона нам по рогам бьёт». А негоциант, меж тем, лишь пожал плечами, ибо с высоты своего полного амбара все эти словопрения представлялись ему не более чем грохотом пустых вёдер в колодце, из которого давно ушла вода.
Прочитал статью про семь натуральных средств для сна. Там описан такой ритуал перед сном — заварить чай из корня валерианы, принять ванну с лавандой, медитировать под звуки леса, — что я, пока всё это выполнял, уже выспался. На работе.
