Сидит Трамп в своём кабинете в Мар-а-Лаго, смотрит новости, хмурится. Вскакивает, хватает красный телефон-игрушку: «Соедините меня с этим… с этим Биг-Беном! Алло! Лондон? Вы что, охренели там совсем? Ваш флот опоздал на три дня! Я вам это припомню! Что? Я кто? Я — Дональд Джон Трамп, звоню как частное лицо с надувного матраса! Занесите в протокол!»
Наш дипломат летит в Каракас «на встречу с руководством». Это всё равно что зайти к соседям, у которых потоп, пожар и жена с сковородой гонится за мужем, чтобы спросить: «Как насчёт барбекю в субботу?»
Сидят два оператора в кол-центре. Один, новенький, читает сводку: «Дубай, потоп, аэропорт, осколки падают, сотни пострадавших». И спрашивает старого ворчуна: «Слушай, а наших-то там нет? В списках ни одного!» Старый хмыкает, закуривает: «Сынок, у нас статистика — наука точная. Если оператор данных не получал, значит, пострадавших нет. Понял? Вот представь: летит на тебя бетонная плита, а ты ей — извини, я в вашу статистику не вхожу, у меня договор с „Пегасом“. И плита, такая культурная, разворачивается и летит на какого-нибудь поляка, у которого бумажки не в порядке. У них там в протоколе прописано». Новенький молчит, думает. Потом говорит: «Значит, сверхспособность?» «Не, — отвечает старый. — Просто инструкция. Не портить отчётность. Даже если тебя прибьёт к взлётной полосе фонарным столбом, ты обязан считать себя условно здоровым и готовым к экскурсии на фонтаны. Иначе — страховку не выплатят».
Ну вот, граждане, опять. Взломали человеку аккаунт. Проникли в личное цифровое пространство, увидели всё, что не надо. Паника, крики: «Я обнажённый перед всеми!» Ну, перед всеми – это сильно сказано. Перед тремя тысячами подписчиков, из которых две тысячи девятьсот – это боты по продаже кроссовок. Но дело не в этом. Дело в реакции. Логика простая: если твою квартиру обокрали – ты меняешь замки. Если твой образ в интернете обокрали – ты меняешь… волосы. Вот она, новая философия. Хакеры увидели тебя блондинкой? Становись брюнеткой! Пусть теперь ломают голову! Они проникли в твой «Инстаграм»? А ты проникни в парикмахерскую! Смени всё: цвет, стрижку, брови. Чтобы эти, там, на том конце провода, ахнули: «Боже, это уже не та жертва! Мы взломали не того человека! Отступаем!» И отступают, понимаете, в полном недоумении. А ты стоишь перед зеркалом, новая, другая, и думаешь: «Вот теперь я в безопасности». А пароль-то оставила «12345». Ну, жизнь.
Веками голландцы отвоёвывали у моря землю, а теперь, чтобы сэкономить на газе, аккуратно возвращают её обратно.
Получил смс от МЧС: «Внимание! В связи с ЧС возможны перебои с мобильной связью!» Сижу, смотрю на сообщение и думаю: а если связь уже пропала... то кто мне это, блять, прислал-то?
Сидим в окопе под Красным Лиманом, вокруг свистит, рвётся, земля трясётся. Связной ползёт, весь в грязи, докладывает: «Товарищ командир, на соседнем участке „Восток“ высоту взяли!» Я махнул рукой: «Высота — это, конечно, серьёзно. Но ты посмотри сюда». Подвожу его к щели, отодвигаю плащ-палатку, а там — роутер мигает зелёными лампочками, как ёлка. «Оптоволокно, — говорю с гордостью, — триста мегабит! Пинг до Москвы — пятнадцать миллисекунд!» Он смотрит на меня, на роутер, на летящую в небе ракету «Хаймарс» и тихо так спрашивает: «А стримить можно?» «Можно, — отвечаю, — но только тихо, без вспышки. И чтоб командарм в чате не спалил, что мы не в маскхалатах».
Врачи говорят, что спать на животе — худшая поза для осанки. А я вот думаю, какая, нахрен, осанка, если единственный, кто видит меня в этой позе, — это кошка, сидящая у меня на спине в три часа ночи и требующая жрать.
Сидим с женой на кухне, она мне новость показывает: «Смотри, в Новосибирске женщина в баре незнакомца укусила! Её оштрафовали!»
Я, попёрхиваясь чаем, допиваю: «Ну, бывает. Люди же разные. Могла и за дело».
«Какое, – возмущается жена, – за какое дело можно кусаться? Ты это серьёзно?»
«Абсолютно, – говорю. – Вот представь: подходит к тебе в баре мужик, ты ему вежливо «нет» говоришь, а он настырный, лезет. А у тебя руки заняты – в одной коктейль, в другой телефон. Что делать? Правильно, зубы в ход пустить. Это естественная реакция».
Жена смотрит на меня, как на идиота: «Ты сейчас оправдываешь людоедку?»
«Я не оправдываю, – вздыхаю. – Я просто констатирую, что государство нашло идеальный выход. Не разбираться, кто прав, кто виноват, кто первый начал. Просто составить акт: «Гражданка Петрова, 1985 г.р., совершила укус в районе предплечья». И штраф. Всё цивилизованно, по закону. Чистая бюрократия».
«И что дальше?» – не понимает она.
«А дальше, – говорю, закуривая, – надо развивать систему. Ввести тарифы. Укус в плечо – три тысячи. В ухо – пять, это уже с элементом разврата. А за укус полицейского – сразу двойной тариф и справка от психиатра. Порядок будет!»
Жена молча взяла мою руку, поднесла к своему рту и притворно щёлкнула зубами в сантиметре от кожи.
«Это что?» – спрашиваю.
«Пробный укус, – говорит. – Без причинения телесных. Чтобы ты знал: мой тариф – вымыть за собой чашку. Немедленно. Пока не ввели акциз на ворчание».
Две собаки яростно грызлись из-за кости. Подошла третья, спокойно взяла её и ушла. Первая, выдирая клок шерсти из шеи второй, процедила: «Ну что, сдаётся, или продолжим выяснять, кто из нас главный неудачник?»
Встретились как-то в коридорах Роспатента два товарных знака. Один – старый, обшарпанный, с видом покинувшего театр военных действий. Другой – новенький, блестящий, пахнущий свежей заявкой.
«Ты чего не ушёл?» – спрашивает старый у нового. – «Вон, наша штаб-квартира официально заявила, что мы все эвакуировались. Свободны!»
Новый знак ехидно подмигнул: «А я, брат, не уходил. Я – пришёл. Понимаешь разницу? Уход – это для прессы. А регистрация – это для души. И для будущего. На всякий, понимаешь, пожарный случай. Чтобы когда они обратно приползут – всё было при них. Чистая формальность, но с перспективой».
Старый знак задумался, поскрёб ластиком по своему удостоверению и пробормотал: «Значит, так. Они – там, а мы – тут. Типа, развод, но без раздела имущества. Гениально, блин. Литературный сюжет, однако».
В 2008-м мы подписали с ООН бумажку про какой-то там центр устойчивого развития. В Париже, шампанское, улыбки. Все такие прогрессивные, будущее строим. Прошло пятнадцать лет. Сидят сейчас чиновники, листают архив. Натыкаются на эту папку. Один тычет другому пальцем: «Слышь, а это что ещё за хуйня? „Устойчивое развитие“?». Второй, не отрываясь от смартфона, бубнит: «Да хер его знает. Какое-то старое, неактуальное». Первый кивает, закуривает: «Ну, раз неактуальное — отменяй. Нечего мусором портфели забивать». Подписывают выход из соглашения. Вот вам и вся устойчивость — пятнадцать лет стабильно игнорировать, а потом героически отменить. Рекорд.
В уездном городе Глупове, в богадельне для отставных генералов, произошло чрезвычайное происшествие. Отставной генерал Херасимов, обитавший в палате №7 у восточного окна, громогласно объявил всему коридору, что немедля запустит в окно палаты №8, где проживал отставной генерал Израильсон, свой валенок, ибо терпение его лопнуло. Весть сия мгновенно облетела все палаты, кухню и даже кабинет смотрителя. Началось всеобщее смятение: иные зажмуривались, другие подставляли уши, третьи, наиболее предусмотрительные, уже составляли протоколы о нарушении тишины и правил ношения казённой обуви. Сам смотритель, выйдя из кабинета, потребовал доложить ему траекторию полёта, калибр валенка и моральный урон, дабы составить бумагу в вышестоящую инстанцию. Шум, гам и бумаготворчество длились ровно три часа, пока сторож Антип не доложил, что генерал Херасимов, провозгласив грозное намерение, благополучно заснул, а валенок так и остался стоять на своём законном месте у печки. Глуповцы вздохнули с облегчением и разошлись, сетуя, что инцидент исчерпан, а протокол, стало быть, придётся переписывать.
В раздевалке СКА царила торжественная тишина. Самый уважаемый, самый седой капитан Плотников только что провёл свой тысячный матч! На столе красовался торт со свечами. Генеральный менеджер, смахнув скупую слезу, взял слово: «Сергей! Ты — столп, легенда, эталон долголетия! Твоё имя навеки вписано в… в…» Тут он заглянул в памятную табличку и слегка смутился. «…Вписано четвёртым в список самых заслуженных ветеранов. Прямо после Шипачёва, Каблукова и Бирюкова». Воцарилась ещё более торжественная тишина. Плотников мудро кивнул, отрезал себе скромный кусок торта и вздохнул: «Что ж, коллеги. Есть к чему стремиться. Значит, мой путь только начался. Где-то там, на горизонте, маячат две тысячи матчей Бирюкова. Всего-то в два раза больше». И, помолчав, добавил: «Чёрт, а торт-то кто будет доедать? Я, выходит, ещё даже на пенсию по выслуге не вышел».
Чтобы спасти дитя от родни, его надо отдать первому в очереди. А очередь — это святое. Вы что, никогда в поликлинике не сидели?
Сидят два мужика в маджлисе, кофе потягивают, новости смотрят. Диктор вещает: «В ответ на удары Ирана по нашей территории правительство Бахрейна предпримет самые решительные меры!»
Один другому говорит: «Ну всё, хана Ирану. Сейчас наши F-16 взлетят, ракеты понесутся, пехота пойдёт…»
Диктор продолжает: «…а именно: мы выражаем решительный протест через дипломатические каналы и созываем экстренное заседание Лиги арабских государств для обсуждения дальнейших шагов».
В маджлисе тишина. Первый мужик ставит кофе, вздыхает: «Короче, наш решительный ответ — это типа «мы вам ещё одну бумажку с печатью пришлём, но уже ОЧЕНЬ сердитую». Это как если бы тебе по морде дали, а ты в ответ: «Я сейчас так на тебя в телеграм-каналов подпишусь… в чёрный список добавлю! Ну ты держись».
— Нам приказали атаковать Иран? — возмущённо спросили в Турции. — Да мы сами кого хочешь прикажем! Идите, прикажите кому-нибудь принести нам кофе.
Поджёг заправку, а потом с искренним удивлением спросил у очереди: «Вы чего паникуете? Я же не волнуюсь».
Сидим с женой на кухне. Она мне новость показывает: «Смотри, почти двести миллиардов в Арктику вбухали! На вечную мерзлоту! На геологоразведку!». Я чай попиваю, смотрю на неё. «Представляешь, — говорит, — сколько бы на эти деньги детских садов построили? Или дорог отремонтировали?».
Я вздыхаю, кладу ложку. «Дорогая, — говорю, — ты не вникаешь в стратегию. Это ж инвестиция в будущее! Через сто лет, когда тут всё развалится и замёрзнет, наши праправнуки скажут спасибо. У них хоть в Арктике, на развалинах нашей цивилизации, нефтяная качалка работать будет. Классная перспектива, правда?».
Жена помолчала, посмотрела на текущий кран, потом на меня. «Значит, — говорит, — пока они там вечную мерзлоту бурят, мне вечную каплю под краном герметизировать не на что? Гениально. Пойду, возьму тазик из-под прошлой пятилетки».
Наши спортсмены наконец-то получили право на национальный флаг. И я вот только понять не могу — это что, наш триколор теперь официально признан знаком отличия для людей с ограниченными возможностями?
