Матч КХЛ «Сочи» — «Торпедо» был экстренно остановлен на 37-й минуте. Не из-за драки, хотя драка была. Не из-за травмы, хотя травма случилась. А потому что на идеально белый лёд «Большого», с характерным шлепком, выпрыгнула селёдка. Прямо из-под коньков защитника. Судья, человек с буквой закона в свистке, замер в эстетическом недоумении. Правила предусматривают удаление игрока на две минуты, но про удаление рыбы — ни слова! Началась операция по задержанию незаконного участника матча. Дворники с метлами, буллиты, попытки загнать её в ворота — тщетно. Рыба, видимо, болела за «Торпедо». Всё решил голкипер «Сочи», накрыв нарушительницу спортивного режима пятидырчатой ловушкой. Матч возобновили. А селёдку, по слухам, дисквалифицировали навечно и отправили в раздевалку — на закуску.
Вчера сижу, балкон чищу. Сосед снизу, дядя Витя, как обычно, орёт в окно на свою собаку, которая опять на его огород нассала. И тут — бабах! Что-то просвистело и, разлетевшись брызгами, вмазалось в стену нашего дома. Тишина. Потом из квартиры напротив крик бабки Зины: «Опять эти уроды с пятого этажа мусор с балкона кидают! Я уже в управляющую компанию звоню!». Выглядываю — а на карнизе дымится кусок какого-то хлама, провода торчат. Дядя Витя, не отрываясь от своего огорода, рявкает: «Слышь, сверху! Ты свой спутник уронил? Засранцы!». А я стою, смотрю на этот обломок дрона, на наши битые балконы, слушаю, как Зина уже диспетчеру ЖКХ докладывает о «несанкционированном сбросе строительных отходов», и думаю: блин, война, ты хоть бы позвонила перед визитом. У нас тут своя, локальная, уже десять лет как идёт. И без высоких технологий всё прекрасно рушится.
В одном просвещённом городе, коему по недоразумению было присвоено звание курорта, случился казус, достойный пера летописца. Извозчик местного разлива, мужчина с физиономией, выражавшей глубокомысленное презрение ко всему иноземному, удостоил чести прокатить в своей колымаге заморскую путешественницу. Не успела сия последняя вознести мысленную хвалу испанским дорогам, как возница, отложив вожжи, вознамерился преподать ей урок гостеприимства по-местному, заключавшийся в бесцеремонном изучении географии её плеч. Возразившая дама была немедленно извергнута на пыльную обочину с пространным наставлением. «Сударыня! — вещал он, поправляя фуражку. — Вы, очевидно, не в курсе наших установлений. Сие есть не похабство, но древний рыцарский ритуал «кабальеро-де-ла-карретера», освящённый веками!» И, дабы придать словам вес, добавил, уже трогая с места: «Так у нас принято!». Путешественница, оставшись среди кактусов, долго размышляла о прелестях самобытности, коя позволяет всякому хаму облачаться в тогу хранителя обычаев, а похабству — рядиться в традицию.
Сижу, смотрю телек. Ведут репортаж с передовой. Корреспондент, весь в снегу, кричит в микрофон: «Циклон «Валькирия» после трёх суток ожесточённых боёв оставляет свои позиции! Петербург выстоял!» Мурашки по коже. Карта с синими стрелами, диктор голосом Левитана вещает об «отходе вражеских формирований на северо-запад». Я аж привстал с дивана. Жена с кухни:
— Че встал? Опять прапорщика по ящику показывают?
— Да нет, — говорю, — исторический момент. Город от осады отбился.
Вышел на балкон — гляжу, оценить масштаб разрушений. И вижу... соседку Галю. Та с метлой у подъезда стоит и бурчит: «Какая-то хуйня, а не циклон. Намело, блядь, семь сантиметров. За пять минут разгребла». И правда — сугробчик, как после одного хорошего чиха. Вся военная операция «Валькирия» обернулась насморком.
Росатом на ежечасной связи с иранской станцией. Это не контроль безопасности, а просто наш инженер звонит, чтобы спросить: «Ну что, всё ещё не взорвалось? Молодец. Так держать».
Сижу, смотрю новости. Выступает наш чиновник, весь в благородной скорби. «Европейцы, — говорит, — что же вы делаете? От нашего газа отказываетесь! Это же идиотизм! Вы себе же хуже сделаете, замерзнете, экономику свою угробите!»
Сижу и думаю. Вот искренний человек, переживает за людей. Прямо как мой сосед Вадим, который вчера ко мне подошёл, когда я свою старую «Тойоту» на металлолом сдавал. Стоит, качает головой: «Зря, — говорит, — Лёш, зря. Машина-то ещё ничего. Ты ж теперь на общественный транспорт деньги тратить будешь, время терять. Себе дороже выйдет!» А сам глазами так и стреляет на мой катализатор, который он у меня уже три года как выкупить пытается. Вот она, истинная забота — когда искренне переживаешь, что кто-то другой перестанет тебе приносить пользу.
Чтобы остановить войну, американские пользователи требуют мобилизовать взрослого сына Трампа. Следующий шаг — объявить бойкот джинсам Levi Strauss, потому что штаны Зеленского тоже синие.
Мой парень с американцем на МКС полгода одну тюбиковую икру ели и душем на двоих пользовались — теперь они братья навек. А я ему в «Вотсапе» из-за немытой посуды войну объявила. Видимо, гравитация чувствам мешает.
Сидит Трамп, смотрит новости про Иран и хмурится. Берёт свой «Твиттер» и начинает строчить: «Слушайте, аятоллы! Ваш президент – слабак, полный лузер. Я знаю, кто вам нужен! Нужен человек жёсткий, с волей. Который не будет бояться сказать «нет» этим идиотам из Вашингтона! Который поставит на место и ОПЕК, и этих кретинов с ядерной сделкой!» Пишет, потеет от вдохновения. Консультанты вокруг бегают: «Сэр, вы понимаете, что они вас там на официальном уровне называют «Большим Сатаной», и ваше мнение их волнует чуть менее, чем…» Трамп машет рукой: «Молчите! Они просто не слышали правильного совета!» И ставит жирную точку. А в Тегеране какой-нибудь генерал читает перевод, пьёт чай и сплёвывает: «Интересно, а кто этот мудак, чтобы нам указывать?» И отправляет совет в корзину. А Трамп довольный: «Вот, ещё одну страну спас. Всего доброго!» И идёт есть гамбургер. Геополитика, блин.
Вчера я, как истинный миротворец, запустил в жену тапком. А потом с невозмутимым видом предложил обсудить наши разногласия за чашкой чая. Она оценила мою приверженность диалогу. Теперь мы мирно беседуем — я из-за двери ванной, она — с моим телефоном в руках.
На Кубок Владимира Семёнова собрались борцы из тринадцати стран. И только один человек в зале знал, кто это такой. Им и был Владимир Семёнов.
В израильской больнице объявляют наивысший уровень готовности. Медсёстры в бронежилетах, врачи в касках, в приёмном покое — мешки с песком и пулемётные гнёзда. В палатах интенсивной терапии — системы ПРО.
Забегает перепуганный пациент: «Теракт?! Ракеты?!»
Главврач, поправляя каску: «Хуже. Сезонный грипп. У нас уже три бабушки с температурой под сорок. Это, блять, тотальная война с насморком. Если кашлянёт ещё одна — переходим к плану «Гидеон» и вызываем резервистов из терапевтического отделения».
Сидим с женой на кухне. Она спрашивает:
— Ты когда уже, наконец, шкаф в прихожей повесишь? Ты же месяц назад обещал.
Я, не отрываясь от телефона, где читаю новости, отвечаю авторитетным тоном американского чиновника:
— Операция «Навесной шкаф» будет проведена в ближайшие одну-две недели. Мы приступим к конвоированию дрели и уровня в район дверного проёма, как только будут согласованы все стратегические детали.
Жена смотрит на меня, потом на голую стену, потом снова на меня и говорит:
— То есть, по-русски, «сделаешь, когда сделаешь»?
Я киваю:
— Ровно так. Гениально, правда? Это называется «политика ясных и прозрачных намерений».
Она молча берёт со стола мой кошелёк.
— А это, — говорит, — называется «операция „Конфискация бюджетных средств на ближайшие одну-две недели“». Начнётся прямо сейчас.
В высоких кабинетах одной державы, затевая очередную благую реформу по освобождению чужих недр, сановники более всего печалились о том, как бы от сей реформы не пострадали недра собственных экипажей и не вздорожал керосин для народных лампад.
Наши танки теперь защищены от дронов сеткой-рабицей. Это гениально. Враг тратит миллионы на технологии, а мы — пятьсот рублей в «Леруа Мерлен». И пока он ищет уязвимости в коде, мы ищем дырки в сетке.
На четвертые сутки ремонта ЛЭП в районе Запорожской АЭС был объявлен режим полной тишины. «Чтобы специалисты могли сосредоточиться», — гласил приказ. Представляете картину? Рядом гудят реакторы, способные осветить пол-Европы, а бригада электриков на вышке шепчется, боясь потревожить хрупкие высоковольтные провода. «Тише, Вась, а то своим гаечным ключом звякнешь — они опять в ступор уйдут и напряжение уронят», — шипит прораб. А я сижу в бытовке, пытаюсь бесшумно открыть банку тушенки, и понимаю всю абсурдность ситуации. Мы окружены техникой, от которой исходит низкочастотный гул, прошибающий кости, но главное — не спугнуть капризные линии электропередачи. Будто они не куски металла, а творческие натуры, которым для работы нужна абсолютная тишина и вдохновение.
Власти объявили список самых опасных паводковых зон. Теперь жители этих регионов не только воду откачивают, но и в чатах спорят: «Мы на пятом месте, у вас всего-то почту затопило! А у нас федеральный режим ЧС, мы в лидерах, блядь!»
В Смоленске следователи так тщательно подбирали статью и меру пресечения для похитителя школьницы, что работали с истинно русским размахом. Они изучили все обстоятельства, запросили десятки экспертиз, трижды меняли состав следственной группы и даже отправили запрос в Гаагу — на всякий случай. Пока они судили да рядили, подозреваемый Сергей успел отсидеть условный срок по другому делу, жениться, развестись, вырастить двоих детей, получить пенсию по инвалидности и всерьёз задуматься о пансионате для ветеранов. Когда его наконец доставили в зал суда, седовласый, с палочкой, прокурор встал и, глядя в потолок, произнёс: «Уважаемый суд, государственное обвинение настаивает на максимально суровом наказании — десяти годах строгого режима в колонии-поселении». А защитник, вздохнув, добавил: «Осмелюсь напомнить, что мой подзащитный уже десять лет живёт в колонии-поселении. Она называется «СНТ «Рассвет», участок 45». Судья отложил слушание, чтобы решить, что на самом деле страшнее.
Катар, Кувейт и Бахрейн закрыли воздушное пространство. Туман. Сидят, как три тестя на даче: «Не летать! Балкон закрыт, сквозняк!». А пилоты «Боингов» стоят, как мужики у мангала под дождём, и ждут, пока старики побухтят и лягут спать.
Мой друг работал в посольстве в Эр-Рияде. Звонит мне вчера, голос дрожит: «Представляешь, пришла директива из Госдепа!» Я думаю: война, теракт, срочная эвакуация. «Разрешают, — шепчет он, — всем неключевым сотрудникам... покинуть страну». Я молчу. Он продолжает: «Я семь лет тут живу. Магазины работают, полиция ходит, нефть качают. Самый большой риск — одуреть от скуки в торговом центре. И мне Вашингтон, блядь, *разрешает* уехать. Как будто я все эти годы сидел тут в заложниках у своего кондиционера, и только сейчас мне кивнули: «Да, Вася, ты свободен, можешь идти». Это как получить официальную бумагу, что тебе разрешено дышать. Спасибо, что не забыли!»
