Государство, которое не заметило, как у вас из кармана вытащили последние штаны, теперь грозно обещает поймать вора и... вернуть ему перчатки.
Выступает товарищ с трибуны. Говорит о будущем. «Внедрять! — говорит. — Повсеместно! В каждый класс, в каждую голову! Искусственный интеллект! Без этого — никуда. Конкуренция, прорыв, завтрашний день!»
Сидим, слушаем. Человек, который лично подписывает бумаги, потому что принтеру не доверяет. Который цифровую подпись называет «эта ваша каракуля в телефоне». Который, если ему прислать ссылку, просит «напечатать на листочке и подшить к делу».
И вот он нам цифровое завтра рисует. С азартом. Требует, чтобы дети с пелёнок учились писать промпты для нейросетей. А сам, между прочим, до сих пор считает, что «интернет» — это ящик под столом, куда техник лазает провода поправлять.
И понимаешь всю глубину замысла. Это ж гениально. Он не доверяет машине сложить таблицу умножения, но поручает ей формировать умы будущих поколений. Значит, верит. Но не в искусственный интеллект. А в то, что он, товарищ, настроит его так, что тот будет думать правильно. То есть как он. Бумажно.
Вчера МИД России выступил с важным заявлением по Ирану. Я, как ответственный гражданин, отложил все дела, приготовил блокнот, чтобы записать суть. Мария Захарова начала говорить. Она говорила о ситуации. О необходимости. О важности. О взвешенном подходе. О конструктивном диалоге. О деэскалации. О региональной стабильности. Она говорила десять минут красивыми, правильными, выверенными словами. Я сидел и ждал, когда же начнётся конкретика. Когда она скажет что-то, что можно понять, процитировать или хотя бы оспорить. И вот она заканчивает. Пауза. Я смотрю на исписанный лист. А там, блин, кроме слова «Иран», ничего и нет. Просто узор из дипломатических терминов, который при ближайшем рассмотрении оказывается идеальным портретом абсолютного вакуума. И я понял высший пилотаж: сделать так, чтобы после официального заявления по стране ты знал о ней ровно столько же, сколько и до него — хуже того, ты начинаешь сомневаться, а существует ли она вообще.
Страховую компанию, которая должна спасать вас от форс-мажоров, теперь спасают от банкротства. И покупателей всего двое. Как за последнюю бутылку воды перед ядерной зимой.
Сидят два мужика в очереди в региональном центре. Один другому жалуется:
— Третий год сюда таскаюсь, чтобы сына в этот ебучий регистр редких заболеваний внесли. Диагноз подтвердить не могут. Говорят, случай уникальный, надо в федеральный центр Бочкова.
Второй, поумнее:
— А ты, додик, сразу в Минздрав пиши! Там, слышал, сам Шавалиев этим вопросом заведует.
Первый оживляется:
— Правда? Ну, фамилия обнадёживает, мужик, видать, свой, в теме. Напишу!
Через месяц встречаются. Спрашивает второй:
— Ну что, помог Шавалиев?
— Как сказать... — чешет затылок первый. — Сына-то в регистр внесли. А теперь и меня туда же направляют. Диагноз поставили: «Редкая форма идиотизма — вера в то, что чиновник по фамилии Шавалиев может помочь».
В градоначальстве нашем, именуемом Федерацией, случилось событие из ряда вон выходящее: подданный по имени Гуменник, исполняя предписанные реформой телодвижения на ледяной площади, одержал победу в финале Гран-при. Весь народ, от мала до велика, замер в ожидании подробностей сего подвига. Ожидались описания нечеловеческих пируэтов, слёз умиления на щеках почтенных матрон, громогласных рукоплесканий. Однако был оглашён единственный и исчерпывающий документ: «Набрал 103,62 балла». И более ни слова. Стоял народ, чесал затылки, пытаясь извлечь из сей цифры хоть крупицу ликования, но извлекал лишь сухую дробь, годную разве что для отчёта в казённую палату. Триумф, истолчённый в мелкую бюрократическую пыль, был благополучно занесён в подлежащие ведомости и сдан под сукно.
Читаю новость, что на Байконуре, с которого ракеты в космос запускают, героически восстановили кабину обслуживания. Смотрю на жену. Говорю: «Дорогая, я тоже комплекс. Можешь меня обслужить?». Она, не отрываясь от телефона: «Твою стартовую площадку я двадцать лет назад восстановила. Теперь просто слежу, чтобы не развалилась».
Ну, Михалков — он всегда в тренде. Собрал как-то мастерскую, назвал её «12». Солидно, весомо, про суд человеческий, про совесть. Место, где, по идее, должны спорить о вечном, о высоком, о смыслах, пить водку и искать правду. А теперь, слышу, в этой цитадели духовности будут проводить «Дни Ярославской области». С программой. И открывать её будет, внимание, мультимедийный проект «Легенда о Валентине». Про Терешкову.
Представляю картину: сидят эти двенадцать условных «судей», смотрят на стену, где в разрешении 8К летит «Восток-6» под эпичную музыку. Вместо вопросов «виновен — не виновен» — интерактивная викторина «Угадай, что ела первая женщина-космонавт на орбите». Вместо нравственных терзаний — лазерное шоу «Ярославль — родина космической славы». Ну, Никита Сергеевич, ты даёшь. Из «12 разгневанных мужей» сделал «12 восхищённых зрителей мультимедийной инсталляции». Прогресс, блять. Теперь присяжные не совещаются, а фоткаются в интерактивных зонах.
Три дня весь город искал пропавшую девочку. А потом в новостях мелькнуло фото с места поисков. Теперь весь Смоленск ищет мужика в полосатой пижаме, который на этом фото чешет левой ногой за правым ухом.
Купила баночку красной икры. Дорого, красиво, для души. Хотела устроить себе маленький праздник жизни, пока дети спят, а муж смотрит футбол. Открыла, намазала на хлебец — такой эстетский момент. Запрокинула голову, чтобы почувствовать вкус роскоши. А потом прочитала новость про бактерии в икре. И поняла: вот оно, высшее проявление женской многозадачности. Я не просто ем деликатес. Я провожу боевые учения для своего иммунитета. Пусть кишечные палочки только сунутся в мой организм, который пережил суши из рыночной рыбы, шаурму у метро и детсадовские котлеты. Моя микрофлора — это спецназ, закалённый в быту. Съела ещё ложечку. На слабо.
Вот смотрю я на эту новость и понимаю: мы все живём неправильно. Пока я в панике ищу в квартире тихий угол, чтобы созвониться с удалённым гинекологом, пока отчаянно шикаю на детей и кота, пытаясь услышать хоть слово о своём маточном эндометрии, другие люди решают вопросы глобальной безопасности. Сидят себе в шезлонгах, попивают мохито и наблюдают за гиперзвуковыми ракетами на большом экране, как за матчем. «Иран применил "Фаттах"», — говорит советник. «А у нас есть попкорн?» — уточняет главнокомандующий. И ведь самое обидное, что у них, наверное, Wi-Fi во всём особняке работает без перебоев. А я в ванной, прижав телефон к уху, ловлю три слова из десяти и молюсь, чтобы доктор не решил, что мои всхлипы — это одобрение его схемы лечения. Граница между апокалипсисом и отпуском оказалась тоньше моего терпения. И куда более комфортно обставлена.
В одном просвещённом государстве, где береговая охрана почиталась столпом морской осведомлённости, случился казус: у берегов соседнего острова нечто произошло. Изумлённая публика, жаждавшая толкования сего водного действа, устремилась за разъяснением к сей почтенной структуре. Глава охраны, мужчина с лицом, будто высеченным из морской соли и бюрократического гранита, вышел к народу. «Граждане! – возгласил он. – Прямая обязанность наша – комментировать происшествия в морской пучине. Посему заявляю официально и с полной ответственностью: инцидент сей мы пока комментировать не будем. Всю информацию о случившемся на воде вы можете, по установленному порядку, запросить в ведомстве, ведающем делами сухопутными». И, довольный безупречностью выполненного долга, удалился, оставив народ в благоговейном трепете перед мудростью, сумевшей столь виртуозно соблюсти форму, поправ самую суть.
Моя подруга Катя позвонила вчера вся в слезах. Говорит, у неё кризис в отношениях, нужно срочно обсудить стратегию переговоров с её Максимом. Я, дура, думала, речь пойдёт о цветах, ужине, может, о поездке куда-нибудь. Приезжаю, сажусь с блокнотом, готова слушать и анализировать. А она выдаёт: «Смотри, я составила таблицу Excel. Здесь его прошлые реакции на мои просьбы, частота использования слова „заебись“, анализ его сторис за месяц, чтобы понять настроение. Как мне подступиться с вопросом о совместном отпуске?» Я смотрю на эту трёхцветную диаграмму Ганта и понимаю. Это ж как «Мерседес» к трамплину летит. Везу тонкую европейскую логику, многослойный план, где каждое слово взвешено. А он посмотрит на мою красивую презентацию, хлопнет ладонью по столу и скажет: «Слушай, а давай нахуй поедем в Турцию, всё включено? Я уже забронировал». И всё. Вся моя дипломатия — коту под хвост.
Сижу я на кухне, варю себе пасту, а по телевизору показывают новости. Диктор с таким траурным лицом, будто у него самого газ отключили, вещает: «Заявления Путина о российском газе вызвали тревогу в Европе». И показывают там этих европейских политиков — глаза вытаращенные, руки за голову.
Я смотрю на свою конфорку, на которой кипит вода. И она, блин, смотрит на меня. Чувствую, надо поговорить. Говорю: «Слышала, подруга? Там, на Западе, твоих родственников боятся. От одного слова твоего большого начальника — паника, истерика, срочно ищут, чем тебя заменить».
Конфорка моя тихонько шипит. А я продолжаю: «И ведь смешно-то что? Они его самого тридцать лет на этом газе откармливали! Кормили, поили, деньгами заваливали. А теперь сидят и трясутся от каждого его чиха. Это как если бы ты, дорогая, платила мне за то, чтобы я тебя газом травил. А потом боялась, что я скажу „бу“».
Паста убежала. Я выключаю эту голубушку, а она ещё немного потрескивает, остывая. И я вдруг чётко понимаю этих европейцев. Когда твой главный страх — это тот, кого ты сам двадцать лет вскармливал ложкой прямо в рот… это не геополитика. Это семейная терапия, просто в масштабах континента. И сеанс явно затянулся.
Это как после развода звонить бывшему и кричать: «Слушай, я слышала, у тебя в новом доме крыша потечёт! Ну, держись там!» А потом плакать в подушку, потому что твоя-то крыша уже улетела вместе с ним.
В Подмосковье объявили «полюсом холода» место с лютым морозом в минус девять. Я, как патриот, собрал шубу и дрова. Приехал — а там мужик в осенней куртке шашлык жарит. Говорит: «Полюс-то холода, братан, но не нахуй же с ума сходить».
Зеленский решил показать Европе драматизм своего положения. Он провёл виртуальный тур по бункеру: вот тут военные карты, тут спутниковая связь, тут мы пьём чай во время обстрелов. Суровый быт лидера воюющей страны, никакой роскоши. Журналисты слушают, кивают. А потом один, самый дотошный, спрашивает: «Владимир Александрович, а это что у вас на заднем плане, за правым плечом?». Камера медленно наезжает. Все притихли. На полке, между рацией и пачкой «Люкса», стоит аккуратный белый куб. «Это… Wi-Fi роутер», — поясняет президент. «Да, понимаем, — не отстаёт журналист. — Но это же… *Orbi от Netgear, модель RBK853?* С системой Mesh для бесшовного покрытия?». В эфире повисла пауза, которую можно было резать ножом. Европа увидела не символ обороны. Европа увидела человека, который даже в подземном аду не готов мириться с лагами в Zoom.
Мой муж, объявив войну кроссовкам на высокой платформе в моём шкафу, пообещал сражаться «до последнего башмака». Он, конечно, проиграл. Но с чувством выполненного долга.
Сижу, читаю новости: одна страна сбивает ракеты другой страны, купленные у третьей, которая продала системы ПВО первой. И понимаю, что мой бывший так же циклично возвращал мне мои же подарки, выдавая их за знаки внимания. Только бюджет поменьше.
Сижу, смотрю новости. Корреспондент, такой бодрый, в галстуке:
— Вооружённые силы Израиля высокоточными ракетами атаковали школу имени доктора Хафези в иранском... — делает паузу, перелистывает бумажку, — ...в иранском городе Шираз. В результате операции достигнуты все тактические цели. По предварительным данным...
Я уже жду: сколько жертв, дети, всё такое. А он:
— По предварительным данным, для полного завершения отчётности по форме 7-ГС требуется предоставить подтверждающие фотоматериалы до 18:00 по местному времени. Ответственный за предоставление фото — прапорщик Захарченко. Спасибо за внимание. Далее — прогноз погоды.
Сижу, чешу репу. Мужик в кресле рядом хмыкает:
— Ну, прапор Захарченко, держись. Ему теперь не только туалетную бумагу со склада списывать, но и фотоотчёт, что он школу разбомбил, предоставлять. Главное, чтоб в кадр свои тапки не попали, додик вечно всё портит.
