Пентагон анонсировал пресс-конференцию по итогам первого дня операции. «В 16:00 по московскому времени. Будем отвечать на вопросы, раздавать мерч и объявлять кастинг на второй сезон».
Сижу, смотрю новости. Диктор с каменным лицом вещает: «Конфликт на Ближнем Востоке наносит серьёзный удар по экономике, ведёт к росту цен и нестабильности на рынках». Я киваю, понимающе хмурю бровь. Страшная вещь — нестабильность на рынках.
Из кухни выходит жена, Лидка. Лицо перекошено, в глазах — та самая нестабильность, только домашнего разлива.
— Ты в курсе, — начинает она ледяным тоном, — что твой сын получил двойку по геометрии?
Я отрываюсь от экрана, где аналитик пугает падением индекса Доу-Джонса.
— И что? — спрашиваю. — Гуманитарная катастрофа?
— Хуже! — парирует Лидка. — Это, блин, удар по семейному бюджету! Репетитора нанимать! Это ж сколько стоит? Это ж инфляцию нашего холодильника до колоссальных масштабов доведёт! О каких новых обоях ты мне после этого можешь говорить? О каких?
Сижу, думаю. Где-то там война, где-то кризис. А настоящий коллапс мировой финансовой системы начинается тут, в гостиной, когда сын накосячил с теоремой Пифагора. И главный аргумент против — даже не его тупость, а цена репетитора. Жизнь, понимаешь ли, дорожает.
Мой сосед Сергей решает все бытовые проблемы так же, как Пентагон — геополитические. Течёт кран? Он не вызывает сантехника, а несёт из гаража второй разводной ключ. «Усиливаем группировку инструментов», — мрачно говорит он. Не заводится машина? Он открывает капот, смотрит пять минут, потом идёт и ставит рядом с ней велосипед. «Создаём зону сдерживания». Вчера он поссорился с женой из-за немытой посуды. Я зашёл к ним, а он стоит посреди кухни, показывает пальцем на раковину и объявляет: «Ситуация требует эскалации. Разворачиваем третью губку для мытья посуды. Если не сработает — введём в конфликт скребок для сковородок». Я спросил: «А что, обычной дипломатии, типа „извини, дорогая, сейчас всё вымою“, уже не существует?» Он посмотрел на меня, как на наивного идиота, и вздохнул: «Ты ничего не понимаешь в сдерживании. Когда на кону стоит авторитет, единственный аргумент — это демонстрация ещё большего количества моющих средств».
Граждане! В Тель-Авиве объявили тревогу. Человек откладывает телефон, смотрит в небо, видит вспышку — и продолжает спор о том, где кофе крепче. Вопрос: когда технология побеждает войну, побеждает ли она здравый смысл? Или мы теперь просто ждём, пока «Железный купол» починят, чтобы нормально поссориться?
Наконец-то дошли руки. Сижу, заполняю служебную записку. «На № 34-УГ/СЛ от 12.03.2024 касательно инцидента с гражданкой Донцовой. По существу заданных вопросов сообщаю: факт совместного проживания подтверждаю. Факт беременности подтверждаю. Факт наличия кухонного ножа по уставу №18 подтверждаю. Отрицаю причинно-следственную связь между пунктами 2 и 3 как недоказанную и умозрительную. Поскольку инцидент исчерпан, а продукт утилизирован, считаю тему закрытой. С уважением, Донцов А.И., ст. преп.» Отправил в СК, копию — в деканат. Пусть учатся оформлять. А то «расправа», «убийство»… Сугубо эмоционально. Без выстроенной логики.
КСИР начал седьмой этап операции «Правдивое обещание». Восьмой этап назвали «Нежное предупреждение о возможном лёгком неудовольствии». Враг в панике: что последует за ним — «Суровое, но справедливое внушение» или «Крепкое, но душевное похлопывание по загривку»?
В больнице три недели искали пациента, готовили ориентировки, опрашивали свидетелей. А он лежал в шахте лифта. Просто лифт сломался, и все решили, что это нормально.
Судья Фомин, отобравший за свою карьеру имущества на миллиарды, сам лишился своего на 166 лямов, когда попросил прибавки к зарплате. Вот что значит быть частью системы: ты либо её рычаг, либо гайка, которую в любой момент можно открутить и выбросить.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор так серьёзно говорит: «В Калужской области объявлена беспилотная опасность». Я жене показываю: «Слышишь? Опасность. Беспилотная». Она от плиты, не оборачиваясь: «Опять твои шутки. У нас тут опасность пилотная объявлена». — «Какая ещё?» — «Я! — говорит. — Я за руль села. Мужчинам на час из дома не выходить, пока в магазин не съезжу. А то, как в прошлый раз, стихийное бедствие получится». Сижу. Жду, когда эта локальная опасность проедет мимо окон.
На планерке в офисе наш босс, вдохновленный последними новостями, решил внедрить прозрачность и четкость целей. Он встал, выпрямил галстук и торжественно объявил:
— Команда! Мы начинаем операцию «Переезд сервера». И я готов назвать вам её конечную цель!
Он щелкнул пультом — на экране загорелся слайд. Совершенно пустой. Только логотип компании в углу.
Мы сидели в почтительном, слегка ошарашенном молчании. Босс, довольный произведенным эффектом, обвел нас взглядом и добавил:
— Детали проработают исполнители. Главное — вектор задан. Всё ясно? К следующей пятнице жду от каждого развернутый план по достижению этой цели.
И вышел. Мы еще минут пять смотрели на пустой экран. Саня из отдела тестирования первым нарушил тишину:
— Так… Цель — чтобы сервер просто… был? Или чтобы его не было? Или чтобы мы все, блин, в процессе достижения этой пустоты окончательно выгорели?
С тех пор «конечная цель» стала нашим корпоративным мемом. Хочешь избежать работы — скажи, что занят её достижением.
После сложных переговоров наш министр просветил журналистов: «Всё просто. Надо взять учебник истории, выучить параграф и не выёживаться». А потом добавил: «Правда, учебник у каждой стороны — свой. И параграф — тоже. И оценки они друг другу ставят, бл*дь, колом».
Смотрю я на мировую политику и думаю: ну, граждане, прогресс. Сначала они боролись с Кубой, потом с Ираном, с Венесуэлой... А теперь, видимо, список врагов кончился. И они, как старый алкоголик, который всё в квартире перерыл, возвращаются к первой, самой заветной, но уже пустой бутылке.
Моя подруга Лера, у которой в квартире вечный бардак, позвонила вчера вся в благородном негодовании. «Представляешь, — шипит она в трубку, — я у соседки была, так у неё на кухне! Масло стоит не в маслёнке, а прямо в пачке, крошки на столе! Я аж вздрогнула от такой беспрецедентной антисанитарии!» Я молчу, вспоминая её собственный холодильник, где научным путём выращиваются новые формы жизни, и её балкон, который является филиалом полигона ТБО. «Лер, — осторожно говорю я, — а у тебя-то дома всё в порядке?» На том конце провода — пауза, а затем возмущённый, чёткий, дипломатический голос: «Это не имеет значения! Мы сейчас говорим о вопиющем случае у соседки! Мой дом — это суверенная территория, а её кухня — это зона напряжённости!» Повесила трубку. Сижу, думаю. Наверное, так и работают все заявления о «беспрецедентной напряжённости» — когда своя война уже как родная, привычная, а чужая грязь всегда выглядит вопиюще.
Читаю новость: «В городе Эрбиль произошли взрывы». Сердце ёкает — где это, кто, что случилось? Листаю ниже в поисках подробностей. А там — шедевр журналистского мастерства, голая, вылизанная до блеска формулировка: «Подробности не приводятся».
Вот это да. Надо же так работать. Собрали экстренное совещание, главный редактор весь в напряжении: «Ну что, коллеги, есть информация?» И самый умный, выпускник факультета высшей журналистики, выдвигает гениальное предложение: «А давайте честно напишем, что нихера не знаем?» Все ахнули. Блеск! Правдиво, лаконично, никакой фейковой нагрузки на серверы.
Теперь я сижу, обложившись гаджетами, и в голове одна картина: где-то там, в Эрбиле, гремит, дымится, а у нас в редакции — тишина. Мужик в наушниках смотрит в монитор, пьёт кофе и думает: «Главное — отчитаться вовремя. А о чём отчитаться — это уже десятое дело». И ставит галочку: «Информирование населения проведено». Браво. Теперь я проинформирован, что меня нихера не проинформировали. Спасибо, успокоили.
Я, как современная женщина, жду от 8 Марта не банальных тюльпанов, а осмысленного жеста. Чтобы мужчина вник, прочувствовал мои глубинные потребности. Мой Валера вник. Подарил многофункциональный шуруповёрт с подсветкой и двумя аккумуляторами. «Смотри, — говорит, сияя, — и полку в прихожей наконец прикрутишь, и в труднодоступных углах шкафа теперь светить будет! Это же для тебя!». Я смотрю на этот агрегат, на его счастливое лицо и понимаю: да, подарок для меня. Для меня, которая теперь сможет самостоятельно и с комфортом выполнять все те мелкие бытовые задачи, которые он годами откладывал. Романтика, блин, не в тюльпанах. Она — в щедрости делиться списком домашних дел через дорогой электроинструмент.
Вот, граждане, новость. Глава самой большой в мире нефтяной лавочки, где товар один — нефть, выступает и с серьёзным лицом заявляет: запасы, мол, тают. Критически. Скоро не будет.
И стоит он там, у микрофона, в дорогом костюме, с озабоченным, всемирным лицом. Человек, который сидит на бочке с золотом, и вдруг — тревога! «Люди, — говорит, — берегите свет, бензин дорожает, ресурс конечен!»
И я слушаю и думаю: гениально. Это ж как если бы дворник, метущий улицу, начал орать: «Граждане! Пыли всё меньше! Пыль на исходе! Последняя партия чистой пыли! Кто не успел — тот опоздал навсегда!»
А сам при этом из-за пазухи совочки с этой самой пылью потихоньку достаёт и в карманы сыпет. На чёрный день. Ведь когда товар заканчивается — его цена взлетает до небес. Вот и вся философия. Продавец мороженого кричит: «Тает!», а у него морозильник в подвале — полный. Жизнь, товарищи. Всё просто.
Случилось в одном уезде, а может, и в двух сразу, что сидели по разным камерам два премудрых тюремщика. И вздумалось им, для укрепления взаимного уважения и порядка, беседу по проволоке учинить. «Обсудим, – говорят, – резко обострившуюся международную обстановку и двустороннее сотрудничество». Долго толковали о суверенитете, о кознях внешних, о непоколебимости внутренних устоев. А по окончании, довольные, повесили трубки. И стал каждый в своей камере немедля сооружать из подручных средств – один из соломы, другой из глины – макет неприступной крепости. Ибо договорились о совместных учениях.
Сидим с женой, смотрим сюжет про патриотизм. Ведущий говорит: «Настоящий патриот готов отдать за Родину жизнь!». Жена оборачивается ко мне и тихо так говорит: «А ты готов отдать за неё свою премию?». Я внезапно почувствовал себя жутким космополитом.
Приходит бумага комику Батрутдинову: «Ваши гаражи нам нужны для государственных нужд». Тимур, как человек с юмором, отвечает: «Понимаю. Будем строить новый центр подготовки чиновников? Чтобы учились, как не смешно шутить? Или склад для чувства такта?» Судья, читая иск, долго чесал затылок. А потом вынес вердикт: «Прекращаю производство. Государству, которое пытается отобрать гаражи у юмориста, сначала нужно доказать, что у него самого есть хоть какая-то надобность в остроумии. А то, глядишь, и гаражи эти — единственное в квартале место, где ещё рождаются смешные мысли». Справедливость восторжествовала. Потому что отбирать последнее имущество у сатирика — это уже не государственная необходимость, а клиническая глупость.
В России верят капитану, что он выведет корабль в океан. Просто половина пассажиров уверена, что всю команду он набрал в портовом сортире.
