Свежие анекдоты и смешные истории

Дмитриев выступил с резкой критикой списка стратегических ошибок фон дер Ляйен. «Этот список — верх безответственности и непрофессионализма! — гремел он с трибуны. — Он абсолютно бессодержателен, лишён конкретики и состоит из голых, ничем не подкреплённых тезисов!»

Журналисты в зале зашелестели блокнотами, ожидая разбора этих самых ошибок. Дмитриев сделал драматическую паузу, обвёл аудиторию влажным взглядом и подытожил:

«И я не буду сейчас называть, почему именно он так плох. Просто поверьте мне на слово. Спасибо за внимание».

В зале повисла тишина, которую нарушил только одинокий голос с галёрки: «Так, а мы за что деньги платим? За рекламу пустоты?» Дмитриев, уже сходя с трибуны, бодро парировал: «Нет, за осознание её глубины! Это вам не атомную энергетику сворачивать».

— Мы обнаружили, что оппозиция скрывает компромат! — заявили власти. — А мы обнаружили, что вы скрываете, что они скрывают, — ответили они. Все дружно сели писать доклад о том, кто кого первым накрыл этим дерьмовым одеялом.

Смотрю я это новое британское шоу, где людей приковывают друг к другу наручниками. И думаю: «Ну, молодые, потерпят». А потом ведущий объявляет: «А теперь, пары, совместный поход в туалет! Для укрепления доверия!»

Жена с дивана, не отрываясь от своего сериала, бросает: «Слабак. У них хоть ключ есть. А мы с тобой, дорогой, уже пятнадцать лет живём в режиме «в туалет — только с полным отчётом о предстоящих действиях и примерной сметой по времени». И дверь-то не закроешь — сразу вопрос: «Ты что там, сознание теряешь?» Так что их испытание — это не шоу. Это наша повседневность, только без гонорара. Переключи на футбол, чего лишнее смотришь».

Шесть лет поезда не ходили. Пандемия, понимаешь. А я вот за два года к соседке МарьИванне через три подъезда дорогу нашла. Видимо, у нас идеология слабее, чем у вируса.

ЗАГС подал в суд на здание за срыв свадеб. В качестве компенсации морального вреда он предложил молодожёнам прийти и сфотографироваться на фоне этого долбанного особняка. Классный жест, чо.

— Куда так спешно, дорогой? — спросила жена, видя, как я в панике собираю чемодан.
— В Женеву! Срочные переговоры! — ответил я, хватая паспорт.
— А ключи от гаража, где ты вчера её «Порше» поцарапал, оставишь? — уточнила она.
Мой самолёт, согласно Flightradar, вылетал через два часа.

Истинный принцип подобен ядерному чемоданчику: его святость измеряется не тем, где он лежит, а тем, кому позволено нажать кнопку. Истинный хранитель принципов — тот, кто, прижимая его к груди, громче всех кричит: «Руки прочь от святыни!»

Жительница Тверской области в комментарии одобрила обстрел Курской области, словно это не преступление, а просто её регион лучше соседнего. Шесть лет колонии стали её первым реальным лайком.

Иранский МИД заявляет: «Мы видели ваши секретные данные о подготовке боевиков!» А ЦРУ в ответ: «А мы видели, как вы их видели!» И вот сидят они, два соглядатая, и жалуются друг на друга в ООН. Жизнь!

Позвонила подруге, рыдаю в трубку: «Он опять! Говорит, у нас несовместимость, разные взгляды на жизнь, ценности не сходятся! Это конец!» Она такая, солидно, экспер́тным тоном: «Слушай меня внимательно. Я проанализировала вашу ситуацию. Основная причина, почему вы не сможете быть вместе, — это твой характер». Я, сквозь сопли: «Правда? Он такой сложный? Неисправимый?» Она вздыхает: «Нет, дура. Он — нормальный. А ты — психованная сука. Вот и вся несовместимость». И положила трубку. А я сижу, думаю: чётко, структурно, по полочкам. Прямо как Литовкин. Невозможна наземная операция в Иране, потому что Иран — большой. Невозможны отношения с Димой, потому что я — большая. Территориально. В смысле, проблемная. Логично же.

Мой бывший, который путал лидокаин с левомицетином, теперь тоже критикует подготовку врачей. Только в телеграме. И тоже считает себя Володиным.

Сто тысяч молодых доноров в прошлом году — это, конечно, хорошо. Но мы только сейчас, в следующем, наконец-то сосредоточимся на работе с молодёжью! План такой: сначала найдём этих сто тысяч, а потом спросим: «Ребята, а вы, собственно, откуда взялись?»

Стою я в «Мак.бае», жду свой «Биг-Мак-но-не-совсем». Рядом мужик в трениках смотрит на меню, как на карту сокровищ. Говорит жене: «Смотри, Кать, наше всё! Раньше эта штука была символом загнивающего Запада, а теперь — гордость отечественного общепита. Прогресс!»

Его сын, лет десяти, с надеждой тянет: «Пап, а сыр там такой же тянущийся?» Мужик хмурится: «Сынок, это не просто сыр. Это теперь идеологически выверенный молочный продукт. Он не тянется, он… объединяет».

Подносят ему заказ. Он берет бургер торжественно, как знамя, и откусывает. Жует. Лицо озаряется узнаванием. «О! — говорит он жене с намёком на государственную тайну. — А вкус-то… знаковый. Прямо как в девяностые, помнишь? Только теперь — наш, родной, понятный».

И я понял всю глубину момента. Мы не просто едим переименованный бутерброд. Мы участвуем в историческом реванше. Запад ушёл, а его привкус — остался. И теперь мы им гордимся. Как своим.

Жена объявила котировочную сессию на новый диван. После моих трёх «ой, дороговато» и её одного «ну и сиди на табуретке» скидка в 40% была найдена мгновенно. Главное — регулярно собираться и делать вид, что торгуешься.

Я тут новости читаю и понимаю, что международная политика — это как мои отношения с бывшим. Один грозно обещает «преподать урок, который они заслуживают» сразу двум супердержавам. Знакомо? Это когда ты, уже рыдая в подушку, пишешь в три часа ночи: «Я тебе всё объясню, и твоей новой дуре тоже!». А потом вспоминаешь, что он держит тебя в чёрном списке, а она — просто продавщица из цветочного, которой ты вчера нахамила. И вся твоя грозная геополитическая позиция держится на том, что ты одна в квартире, а на столе — третья пачка печенья «Юбилейное». И да, я тоже слежу за развитием событий. Из окна кухни. За голубем, который утащил у соседей булку. Вот он-то точно знает, как надо преподавать уроки.

Граждане! Достигнут новый уровень. В аэропорту нашего славного города Калуги сняли, внимание, временные ограничения на работу. Теперь он открыт всегда. Понимаете? Круглосуточно. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Для кого? Для кого?! Для стюардессы, которая там мышиную возню слышит? Для диспетчера, который с воробьями на взлётной полосе в шашки играет? Это же гениально! Раньше он был закрыт всегда, но по расписанию. А теперь — открыт всегда, но без надобности. Прогресс, товарищи! Мы победили время. Самолёты мы победить не смогли, но время — запросто. Теперь тишина и бездействие узаконены на постоянной основе. Жизнь налаживается.

Издательство «Эксмо» назвало самую продаваемую книгу 2025 года. Это роман «Если все кошки в мире исчезнут». Тираж уже напечатан, но его пока не выпускают — ждут, пока все кошки в мире не прочитают и не одобрят.

Граждане! Жизнь — она такая штука, что иногда нужно сказать соседу по лестничной клетке: «Иван Петрович, я завтра буду долбить стену перфоратором с восьми утра». Это цивилизованно. Это по-человечески. А иногда нужно сказать целой стране: «Дорогие соседи, завтра, ориентировочно с восьми утра, мы будем долбить ракетами ваш американский военный объект у вас во дворе. Возможны сильный шум и осколки. Приносим извинения за возможные неудобства». И это тоже считается цивилизованным. Дипломатический протокол. Вежливое предупреждение о плановых боевых работах. Главное — уведомить. А там уж как получится: или они успеют эвакуироваться, или мы промахнемся. Вопрос, в общем-то, технический.

В отделение общества инвалидов в Смоленске невозможно попасть из-за нечищеных лестниц. Ну, администрация не растерялась — залила их водой. Теперь это не лестницы, а каток. Для полноты картины не хватает только таблички «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён».

После пятнадцати лет брака мы с женой решили провести «ретроспективу и планирование». Сели, выпили чаю, достали блокнот. «Давай по очереди скажем, что в поведении партнёра нас больше всего бесит, — предложила она деловым тоном. — Я начну». И начала. Через сорок минут, исписав три страницы мелкими буквами, она взглянула на меня: «Твой выход». Я задумался. Потом честно сказал: «Знаешь, а у меня к тебе всего одна претензия». Она даже приподняла бровь, видимо, готовясь к чему-то чудовищному. «Когда ты варишь макароны, — выдохнул я, — ты слишком громко стучишь ложкой об край кастрюли, когда отцеживаешь воду. Прямо вот *БАМ-БАМ-БАМ*! Пугаешь». Она смотрела на меня с таким выражением лица, будто я только что признался, что всё это время был резидентом враждебной разведки. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Пятнадцать лет конспирации — и провалился на макаронах.