Сидит, значит, танкер «Сонангол Намибе» — имя красивое, звучное, как ветер в саванне. Ангола, блядь, порт Намибе. Экзотика. Флаг Багамских Островов — тоже не хухры-мухры, курорт. И плывёт он себе не спеша, гружённый нефтью, к иракскому порту Хор-эз-Зубайр. Название, конечно, тоже — язык сломаешь. И тут — бац! — взрыв у левого борта. Получает по щам мирный труженик моря. Вот тебе и глобализация, сука. Собрали в одной точке карты Анголу, Багамы и Ирак. Получилась не логистика, а классическая всемирная история: откуда ни возьмись, всегда найдётся какой-нибудь «Хор-эз-Зубайр», который намекнёт тебе взрывом, что твоя экзотическая хуйня здесь никому не нужна.
Урсула фон дер Ляйен, получившая пост в результате тайного карточного расклада между тремя канцлерами и призраком Жана Монне, с пафосом заявила: «Институты ЕС должны стать прозрачнее!» Зал зааплодировал. Особенно громко хлопал тот самый призрак.
Мой муж вчера пытался решить наш «иранский вопрос» — то есть, кто будет мыть гору посуды после его кулинарного десанта. Стоял перед раковиной, смотрел на всё это с таким суровым видом, будто изучает на карте военные объекты. Потом резко развернулся и заявил: «Знаешь, я провёл стратегический анализ. Нам нужно обезглавить этот режим!» Я уже испугалась, думала, сейчас сковородки полетят. А он взял и выкинул в мусорку один старый, облезлый и явно виновный во всём противень. «Вот. Режим пал. Враг деморализован». И пошёл смотреть телевизор. А я стою среди грязных тарелок и думаю: блин, а ведь он действительно считает, что проблема решена.
Москвичи массово отказались выходить из дома. Власти в панике: «Это что, несанкционированный митинг против слякоти?» А народ просто в окно глядит и бубнит: «Да пошла она, эта улица, нафиг. Я лучше дома посижу».
Посольство США заявило, что не сможет эвакуировать всех желающих. Ну что ж, честно. Моя подруга Катя тоже не может эвакуировать всех желающих из моей жизни, когда я в кризисе. Но она хотя бы присылает мемы и вино.
И вот он сидит в кабинете, где воздух пахнет не красками и вдохновением, а тоннами распечатанных отчётов и тихим гулким страхом перед квартальным планом. Руслан Лидзарь. Фамилия, в которой слышится то ли звон лиры, то ли шелест крыльев в высоком небесном эфире. А вокруг — «Юнипро». Словно сконденсированный сок бытия, выпавший в осадок в виде графиков, киловатт-часов и бездушных протоколов совета директоров.
Он смотрит в окно на серые трубы, что упрямо дымят в небо, пытаясь нарисовать там хоть что-то, кроме акта сверки с природоохранной прокуратурой. Его душа, воспитанная на переменчивости ветра и вольных размерах стиха, должна теперь уместиться в жёсткую клетку «врио». Временно исполняющий обязанности вечности. Дирижёр, которому вручили не оркестр, а один сплошной, монотонный гул турбины.
«Ли-дзарь, — шепчет он себе под нос, разминая пальцы над клавиатурой. — Ли-дзарь… Заря. Лизнуть зарю». А на мониторе мигает курсор в ячейке таблицы с говорящим названием «Балансовая выручка за февраль». И он понимает всю космическую иронию: его назначили не руководить. Его назначили быть живой, тёплой, артистичной заплаткой на холодном, железном теле мира, который давно уже забыл, что когда-то и он горел. Просто горел, а не вырабатывал киловатты. И первое его распоряжение будет, чёрт побери, о своевременной замене лампочек в цеху №5. Вот она, поэзия.
— Главное — проявите инициативу и гибкость, — сказал советник из Брюсселя. — Например, выдвигайте условия, при которых противник гарантированно скажет «нет». Это мы называем «дорожной картой к стабильности».
Учёные выяснили, что акулы уплывают от городов из-за светового шума. Величественные тени глубин, чьи предки видели динозавров, теперь не могут уснуть из-за неоновой вывески суши-бара. Прогресс — это когда твой древний ужас считает тебя бестактным соседом с гирляндой.
Вчера жена объявила, что обсуждать мой поход на рыбалку в субботу не приходится. Мол, её позиция неизменна: дома ремонт, а я — главный по шпаклёвке. Я с невозмутимым видом опытного дипломата заявил, что диалог невозможен, пока она не откажется от ультиматума насчёт гипсокартона. «Ты, — говорит, — сам и есть главная причина отсутствия любых переговоров! Кто в прошлый раз, «закончив» шпаклевать, забыл в стене пачку сигарет и три самореза?» Пришлось срочно менять позицию и предложить компромисс: я — на рыбалку, а потом — целых два дня шпаклюю. Она, сволочь, только усмехнулась: «Видишь, как легко договориться, когда одна сторона меняет свою позицию на адекватную». Чёрт, проиграл. Но карасей всё равно надеру.
Смотрю новости, а там глава Центробанка радостно сообщает: «Замедление инфляции началось!» Сижу и думаю: вот и у меня в личной жизни замедление инфляции. Раньше цены на цветы и рестораны росли с космической скоростью, когда я с кем-нибудь встречалась. А сейчас — полная стагнация. Цены на вино и Netflix не растут вообще, потому что покупаю я их в гордом одиночестве. И знаете, эта новость меня не радует. Как и та, что про экономику. Потому что «замедление роста цен» — это когда они уже выросли до небес и просто зависли там, насмехаясь. Как мой бывший, который уже не звонит, но и не возвращает мою любимую толстовку. Замедление, блин. Лучше бы дефляция началась — чтобы мужики на улице скидками раздавались.
Градоначальник, озабоченный безопасностью полётов, повелел проложить маршрут в обход всех мыслимых и немыслимых напастей. Ныне, дабы достигнуть соседнего уезда, воздушный экипаж, миновав Северный полюс и пески Каракумов, совершает промежуточную посадку на Камчатке для смены лошадей и стюардесс.
Сидим с женой на кухне, она мне новость из телефона зачитывает: «Трамп заявил, что будет влиять на будущих лидеров Ирана». Я, поперхнувшись чаем, отставляю кружку. «Ну что, — говорю, — теперь и у них будет как у нас в отделе?» Жена смотрит на меня непонимающе. Объясняю: «У нас тоже начальник из головного офиса, которого никто не выбирал, постоянно „влияет на будущих лидеров“. Присылает своего племянника-дурачка, потом свою любовницу, потом какого-то мудака из смежного цеха… А мы потом с этими „лидерами“ годами работаем!» Жена задумалась. «Значит, — говорит, — если по этой логике, скоро иранцы будут жаловаться, что новый аятолла туп как пробка, проект „Священная война“ завалил, но у него покровитель в Вашингтоне?» «Ну да, — киваю я. — И главное, уволить его будет нельзя. Суверенитет, блять».
Читаю новость: сборы для ветеранов в Коми выросли втрое. Три с хвостом миллиона! И я представила, как эти деньги — толстые, пахнущие типографской краской пачки — летят, словно голуби мира, прямо в руки седых стариков с орденами. А потом представила отчёт. Красивый, в экселе, с диаграммой, где столбик «2025» гордо возвышается над «2024». И я поняла, что мы — идеальные наследники. Мы унаследовали не память, а умение красиво отчитаться. Главное — чтобы цифра росла. А ветераны… Ну, они уже как иконы. Им молятся, перед ними преклоняются, но живую свечку к экселю не поднесёшь. Мы собрали три миллиона, чтобы чувствовать себя причастными. А они, блин, всё так же ждут, когда в их доме наконец-то починят кран. Но кран — это не отчёт. Его в диаграмму не впишешь.
Когда правнучка пересматривает завещание прадеда, государство слышит в этом звон шпаг. История — это семья, в которой каждый спор о наследстве звучит как ультиматум великой державе.
Сидим мы с подругой, пьём вино, она рыдает. Говорит, её пацан-подросток в школе кого-то ножом поцарапал. Ну, думаю, кошмар. Ждём, когда её муж, отчим мальчика, с допроса приедет — что скажет, как выкручиваться будем. Приезжает. Лицо озабоченное, таинственное. «Дело, — говорит, — тёмное. Нашли в телефоне у пацана… инструкции». Мы замираем. Какие, мол, инструкции? «Загадочные! — шепчет он, наливая себе коньяк. — Непонятно, кто писал. Непонятно, зачем. Но факт!» Я смотрю на него и понимаю. Это же гениально. Вместо того чтобы признать, что ребёнок — говнюк, который не может решать конфликты без холодного оружия, он придумал тайну века. Словно пацан не хулиган, а агент, получивший шифровку. И теперь вся его вина — это не воспитание, не семья, а проклятые «загадочные инструкции». Наверное, из Икеи. «Собери мужика. Шаг 37: если одноклассник назвал тебя дном, используй деталь С14 (нож кухонный, острый)».
Российская пшеница хлынула в дружественную республику. Местные жители, спасаясь от нашествия булок, в панике забаррикадировались в макаронном отделе.
Всё в этом мире стремится к своей противоположности, — размышлял я, читая новости. Лёд жаждет стать водой, день тоскует по ночи, а мирный сон — по тревоге. Даже самый совершенный щит, отточенный разумом и волей, в минуту рокового напряжения забывает о своём предназначении. Он с тоской взирает на свою пассивную долю — лишь принимать, лишь закрывать. И в нём просыпается древняя, архетипическая тоска по полёту, по удару, по активному участию в мировой драме. Так защитник, в пылу служения идее, сам становится угрозой. И его главная победа — не в том, чтобы отразить, а в том, чтобы наконец попасть. Хоть куда-нибудь. Хоть в спальню к мирно спящему обывателю, который и был смыслом всей этой дорогой, блестящей, совершенно еб*нутой затеи.
Сидят, понимаешь, граждане. С одной стороны — ФИФА, солидная контора, весь футбольный мир в кармане держит. С другой — Мексика. Только что у них там, как сообщают, граждане друг другу и государству наглядно, так сказать, своё мнение высказали. Улицы мелом разрисовывают. Не мелом, конечно, но суть ясна.
И обсуждают они безопасность на чемпионате мира. Мексиканская сторона, значит, выступает: «Вот тут, коллеги, оцепление. Тут — рамки металлоискателей. А агрессивных болельщиков — вон в тот специальный сектор, подальше от остальных».
Сидит чиновник ФИФА, кивает, записывает. А сам думает: «Господи. Эти люди только что целые кварталы в полигон превратили, а теперь учат меня, как трёх пьяных англичан в клетку посадить. У них, наверное, для футбольных хулиганов отдельное подразделение есть. С артиллерией. Чтобы не мелочиться».
И главный вопрос, который всех мучает, но вслух не задаётся: а кто, собственно, будет обеспечивать эту самую безопасность? Те, кто только что не смог обеспечить свою? Или это такой новый метод — пригласить всех потенциальных нарушителей на стадион, под одну крышу, и там уже... ну, по-местному?
В общем, совещание идёт. План принимается. А жизнь, она, как всегда, отдельно. Со своим сценарием.
У нас в отделе был такой Петрович. Вечно всё саботировал на планерках: «Это нереально», «Нам исключение нужно», «Я по-другому не могу». Пока мы все пахали над новым проектом, он выторговал себе отдельный график, личного ассистента и право не ходить на корпоративы. А вчера было собрание — и Петрович с умным видом выходит на сцену с презентацией: «Коллеги, я вам сейчас подробно разъясню, как наш общий, сплочённый проект будет работать на благо всей компании!». Сидит такой, герой труда. А я смотрю на его слайды и думаю — блин, так это ж наш план, только из него всё, что касалось лично Петровича, аккуратно вырезано. Получился идеальный рабочий процесс. Для всех, кроме него.
Два мужика десять лет судятся из-за забора, который давно сгнил, а соседская собака через дыру ходит туда-сюда, как к себе домой.
