Дмитрий Захаров сорок лет иллюстрировал всё, что можно: от заметок про упавшие от ветра деревья до репортажей о визитах важных чиновников. Его картинки были как воздух — их не замечали, но без них было бы пусто. Когда он умер, в редакции задумались над некрологом. «Нужно что-то достойное, — сказал главный. — Лаконичное, сдержанное, уважительное». Текст написали красивый. А потом долго спорили, какую же иллюстрацию к нему сделать. Портрет? Слишком пафосно. Рисунок из архива? Не то. В итоге решили — просто текст, без картинок. Самый лаконичный вариант. Так вышло, что его последней опубликованной работой стало идеальное, выверенное до пикселя отсутствие работы. Клиент, блин, остался доволен.
Сидит Цаликов на домашнем аресте, скучает. Звонит ему старый приятель-генерал:
— Руслан, привет! Ну как ты там? Говорят, тебя в танках Т-90 уличили, которые со складов испарились?
Цаликов машет рукой, хотя его по телефону не видно:
— Да что вы, Петрович, какие танки? Я в этой вашей военной технике, как баран в айфоне! Я один раз в часть приехал, мне говорят: «Вот, Руслан Хаджимурзаевич, новейший комплекс ПВО». А я на него смотрю и спрашиваю: «А где тут, извините, кнопка «Пуск»?» Они все офигели. Я даже аккумулятор от «Камаза» от аккумулятора грузовика «Урал» отличить не могу!
Приятель восхищённо:
— Да ты, я смотрю, полный профан!
— Вот именно! — оживляется Цаликов. — Я ж им в суде так и сказал: «Господа судьи! Я не брал танки. У меня в гараже даже шуруповёрта нет, всё на болтах! Какие, на хрен, танки?» А они мне: «А как же, Руслан Хаджимурзаевич, три эшелона гусеничной техники?» А я им: «Так это, блин, не техника! Это… инвестиционный актив такой, в металлоломе! Я, считай, помог утилизацию провести!»
На другом конце провода — долгая пауза. Потом приятель говорит:
— Понял. Ты не в танках разбираешься. Ты в статьях Уголовного кодекса — полный дилетант. Держись там.
Отслеживаю посылку из Китая. Статус: «Идёт из Китая». Всё ясно, жди полгода. Отслеживаю отношения с новым мужчиной. Статус: «Идёт с работы». Бля, тот же самый, всем понятный код. Значит, уже никогда.
И вот он, в сиянии софитов и строгом галстуке, с цифрами на экране, способными купить целую страну мелких радостей. Он говорит о триллионах, отданных в казну, с придыханием праведника, положившего золотую монету в шляпу нищего. Лицо его озарено светом высокой миссии. А я смотрю и думаю о древнем фокусе души, который отцы-пустынники называли «прелестью»: когда монах, изнуряющий себя постом, начинает тайно гордиться своим истощением, молиться уже не Богу, а собственной святости. Так и здесь. Государство, этот безликий Левиафан, мягко засовывает руку в твой карман, выгребает всё до нитки, а ты, пойманный за запястье, с блаженной улыбкой объявляешь себя меценатом. Искусство отчитаться о грабеже как о благотворительности — высшая форма корпоративного просветления. Щедрость, оплаченная чужой сдачей с твоих же миллиардов. Философски, блядь, звучит.
Вчера в Сочи так оперативно среагировали на угрозу БПЛА, что отбой прозвучал за полчаса до начала самой тревоги. Я даже не успел испугаться, только слегка охуел.
Мой муж, как иранская гвардия, может разгромить кухню за вечер, а потом с гордостью доложить: «Видишь, как я навёл тут порядок? Ни одна тарелка не упадёт — все уже на полу».
Наш отдел по работе с особо важными клиентами всегда славился нестандартным подходом. Мы не просто звоним — мы звоним в момент, когда у конкурента ломается CRM, а у заказчика только что сгорел тостер, и он пребывает в философском настроении вселенской безысходности. Это называется «стратегическое окно возможностей». Но мой коллега Миша, наш главный специалист по жёстким переговорам, вывел это на новый уровень. Вчера он три часа мониторил трансляцию годового собрания акционеров нашего главного оппонента — ждал, когда объявят нового председателя совета директоров. И ровно в секунду, когда тот поднялся для торжественной речи, Миша отправил нашему общему партнёру финальный, ультимативный вариант контракта с пометкой «Срочно к подписанию». «Суть не в том, чтобы предложить лучше, — пояснил он, закуривая. — Суть в том, чтобы он физически не мог сосредоточиться на моём предложении. Он сейчас как жених у алтаря, а я ему в ухо шиплю: „А помнишь, как в девятом классе штаны порвал?“ Эффект замешательства — наше всё». Босс посмотрел на него с немым восхищением и страхом. А я сижу и думаю: господи, и этот человек утром не может выбрать, в каких носках идти на работу.
Счётная палата предложила стандартизировать описание ПО для госзакупок. Теперь, чтобы закупить «Калькулятор», нужно заполнить 500-страничную спецификацию, где раздел «Кнопка "Равно"» согласовывается с тремя министерствами. Хаос побеждён.
И вот, граждане, наша жизнь. Человек собрался в путь. Не к тёще на дачу, а к святым местам. Душа просит, сердце плачет, билет в руке. А ему говорят: «Стой! Куда?» — «Да в Мекку, — говорит, — душу спасать». — «Ага, — отвечают ему, — знаем мы эти души. Ты душу спасать собрался, а сам — раз! — и останешься у арабского шейха прокладки в цеху менять. Нет уж, брат. Сиди. Душа — она и здесь спасается. Особенно если её к станку приставить. И не волнуйся: мы за неё, за душу твою, больше тебя самого беспокоимся. Чтобы она, значит, не сбежала вместе с тобой куда не надо». Вот и думай теперь, что важнее: вера в Аллаха или вера начальства в то, что ты — хитрый жук.
Мой новый парень, когда я попросила его наконец определиться с нашими отношениями, гордо заявил, что ведёт «точечную операцию по ликвидации моего одиночества». То есть, блядь, опять раз в две недели.
В уездном городе Глупове случилось происшествие из ряда вон: два квартальных надзирателя, Иван Тарасыч и Сидор Карпыч, которые извечно уличали друг друга в мздоимстве и непробудном пьянстве, вдруг сошлись в едином мнении. А мнение сие касалось третьего – купца Ермолая, коего подозревали в тайном выделывании селитры для подрывных снарядов. «Ермолай сей – овечья душа и селитры отроду не нюхал!» – заявил Иван Тарасыч, тыча перстом в бумагу за печатью волостного писаря. «Истинную правду глаголешь, – поддержал Сидор Карпыч, потрясая собственноручно составленным протоколом, – оная селитра – сущая выдумка и навет!» Обрадованный таковым единодушием, градоначальник немедля доложил в губернию о мудром и скором разрешении дела. А купец Ермолай, тем временем, в своём амбаре тихо-мирно завершал сборку большущей свинчатой болванки, на коей мелом было начертано: «На здоровьечко, Сидор Карпычу». Ибо коли два сторожа кричат «всё чисто» – самое время красть не только курицу, но и саму курятню с фундаментом.
— Поручили Рубио и Хегсу доложить конгрессу об операции в Иране. Это как доверить алкоголику провести экскурсию по спиртзаводу и ничего не трогать.
— Ваша отчётность за четверть готова?
— Да. Успеваемость — 78%, посещаемость — 91%, смертность от ракетных обстрелов — 3,7%. Ждём проверяющих из Минобороны.
Сижу я, значит, смотрю хоккей. Муж, как водится, пытается втолковать мне тонкости игры: «Видишь, «Салават Юлаев» — это башкирский национальный герой, борец за свободу. А «Спартак» — предводитель восставших рабов». Киваю, делаю умное лицо. И тут эти самые «рабы» начинают так нещадно забивать «вольнолюбцам», что у меня в голове выстраивается чёткая, железобетонная логическая цепочка. Дорогие мои, я всё поняла. Это не хоккей. Это исторический реванш. Это рабы, которые устали от всей этой вашей борьбы за свободу, взяли клюшки и приехали конкретно навалять по рогам романтикам-повстанцам. Чтоб неповадно было. Мораль: никогда не спорь с тем, у кого в руках дубина, даже если она называется хоккейной клюшкой. Особенно если он два тысячелетия копил обиду.
Жена вернулась из музея современного искусства. Смотрю на чек и думаю: «Дорого, конечно, но искусство требует жертв». Она, не отрываясь от нового арт-объекта — вазы за 30 тысяч, — вздыхает: «Ты у меня добытчик, а я — культурный собиратель. Кто кого содержит — ещё вопрос».
Мой муж десять лет строил карьеру, чтобы на совещаниях решать важные вопросы. А экс-губернатор строил её, чтобы на заседаниях суда решать, с кем он сидел в одном сообществе. Вот это масштаб!
Сидят как-то два китайских чиновника на Хайнане, рисуют стратегию глобализации. Один другому и говорит:
— Вань, надо активизировать международные связи. Чтобы весь мир к нам ехал, деньги оставлял, технологии передавал.
— Логично, — отвечает Вань. — А с чего начнём?
— Сперва от всего остального Китая отгородимся. Высоким забором, КПП, особым таможенным режимом. Чтобы наш брат-ханьянец просто так к нам не зашёл.
Вань чешет репу:
— А... а как же «одна страна — две системы»? Мы ж вроде не Гонконг.
— Да хуй с ним, с Гонконгом! — машет рукой первый. — Мы тут свою систему сделаем! Будем как отдельная страна для иностранцев. А для своих — как родной, но платный, мать его, курорт. Чтобы немец приехал — ему «хэллоу, файн фриден!», а нашему дяде Ване из Харбина — «предъяви пропуск, додик, и таможенную декларацию на твою бутылку водки». Вот это я понимаю, открытость миру!
Вань вздыхает:
— Ну, если по-семейному... У меня тёща в Шанхае живёт. Так ей можно будет вообще въезд запретить?
— Обязательно! — радостно говорит первый. — Это и есть высшая форма международной интеграции. Сначала от семьи отгородиться высокой стеной, а потом со всем миром обниматься. Всё по фэн-шую, блядь.
Я тут новости читаю, и у меня в голове всё не сходится. На Кипре дроны прилетели, британскую базу атаковали. Дело серьёзное, политический скандал на ровном месте, все ждут — ну, кто? Кто эти ублюдки?
А официальные лица выходят и такое заявляют: «Мы уточняем происхождение БПЛА». Происхождение! Я представил эту сцену. Сидят мужики в пиджаках, кругом хаос, дым от взрывов ещё не рассеялся, а они такие: «Коллеги, а у этого дрона-нарушителя сертификат СТ-1 есть? Он у нас по карантинным фитосанитарным нормам проходил? А то мало ли, с какими вредителями залетел».
Это ж как надо работать, чтобы военную атаку превратить в проверку документов на ввоз сельхозтехники! «Да, мы установили, что дрон произведён в некоей мастерской, не имеющей сертификата ISO 9001. На этом основании международный скандал считаем исчерпанным». Ну просто блеск. Завтра будут уточнять, на каком топливе летел — на бензине «Экто» или на солярке, чтобы правильно акциз насчитать.
Ну вот, долгожданный апокалипсис для среднего класса. В Дубае, бл*дь, где в торговых центрах есть горнолыжные склоны и аквариумы с акулами, народ ринулся скупать гречку и воду. Картина маслом: мужик в диорском костюме и с золотым унитазом на аватаре в телеге отчаянно пытается впихнуть в свой лексус двадцатилитровую канистру воды «как в деревне у бабки». Купил. Отвоевал. Привез домой. И тут выясняется, что единственная реальная угроза его существованию — это необходимость просидеть с этой гречкой и водой всю неделю на удалёнке в четырёх стенах своего пентхауса. Цивилизация, сука, не рухнула. Она просто перевела тебя в зумик с полным холодильником. И ты сидишь, смотришь на мешок риса и понимаешь, что главная жертва геополитического кризиса — это твоя морозилка, в которую теперь не влезает мороженое.
Сижу я, значит, без связи. Телефон — кирпич. Ни позвонить, ни в интернет зайти. Чувствую себя, блядь, как первобытный человек, только без костра и мамонта. Вдруг по радио передача: «Дорогие россияне, временные неудобства связаны с заботой о вашей безопасности».
Я аж поперхнулся. То есть, чтобы меня обезопасить, меня нужно изолировать? Гениально! Логика железная: самый безопасный гражданин — тот, который ни хуя не знает и ни с кем не связан. Сиди в своей берлоге и не рыпайся.
Звоню, значит, мысленно Пескову. Говорю: «Дима, а если у меня, например, аппендицит? Или жена рожает?». А он мне мысленно так, с каменным лицом: «Аппендицит и роды — это угрозы информационной безопасности государства. Мера вынужденная. Сочувствуем».
И сижу я, обезопасенный по самое не могу. И думаю: главное — не начать радоваться. А то ещё заподозрят в несанкционированной эйфории и отключат электричество. Для моей же, блять, безопасности.
