Сижу, читаю новости: мол, санкции против России могут ослабнуть из-за Ирана. Жена смотрит на меня, на квитанцию за квартиру и вздыхает: «Значит, если соседка Люда перестанет орать на мужа, ты мне новую шубу купишь? По той же логике».
Мой друг детства, который в десятом классе спиздил у меня с парты зачётку перед химией, а потом объяснял, что «так будет лучше для всего класса», сейчас работает в Еврокомиссии.
Встречаются два приятеля. Один — романтик, читает умные книжки. Другой — практик, у него руки из нужного места растут.
— Всё пропало, — говорит романтик. — Отношения выгорели. Никакой страсти.
Практик хлопает его по плечу:
— Брось! Любая страсть — это химия. А химия — это наука. Надо просто правильно подойти к процессу.
Романтик оживляется:
— И как?
— Очень просто, — мудро заключает практик. — Любая реакция идёт быстрее при повышении температуры и наличии катализатора. Берёшь антисептик — это твой катализатор. Подносишь источник огня — это повышение температуры. И вуаля, страсть не просто разгорается, она, блин, полыхает! Главное — снять на видео для научного отчёта.
Вот так метафорические идиоты понимают поэтические призывы буквально. А потом удивляются, почему их романтические жесты рассматривают в суде присяжных.
Мой парень, у которого в квартире случился потоп из-за лопнувшей батареи, с серьёзным видом позвонил приятелю и сказал: «Слушай, я тут подумал о твоих проблемах с женой… Мне кажется, тебе не хватает дипломатии».
— Ты чего такой грустный?
— Меня за пропаганду наркотиков осудили.
— Жёстко. А в первый раз предупреждение вынесли?
— Нет, баннер показали: «Продолжая скроллить, вы соглашаетесь с правилами...»
Я поняла, что у меня с деньгами такие же отношения, как с мужчинами. Январь — это как новый роман. Всё блестит, всё можно! Шуба? Беру! Кредит? Да легко! Я же себя люблю, я заслужила этот старт года с чувством, будто я Ким Кардашьян на распродаже. Февраль — это утро после прекрасного свидания. Открываю одно письмо — «коммуналка». Второе — «платёж по кредиту». Третье — «страховка». И я смотрю на этот список, как на спящего мужчину, который вчера говорил, что обожает мою непосредственность, а сегодня молча доедает мою икру из холодильника. И понимаю: роман окончен, детка. Теперь нужен просто «микрозайм» — такой финансовый секс на один раз, чтобы просто дотянуть до зарплаты, не вдаваясь в подробности. А в марте история повторится. Потому что надежда, как и лимит по карте, — она бездонная.
Встречаются два приятеля, оба с лицами, как после лекции о перспективах отечественного автопрома. Один, интеллигентного вида, с газетой в руках, вздыхает:
— Читаю сводки «Автостата». Импорт новых легковушек в феврале подскочил на двадцать девять процентов! Двадцать тысяч девятьсот железных коней, представь себе!
— Ну и что? — хмурится второй. — Люди деньги нашли, купили. Жить-то хочется красиво, даже когда вокруг… гм… не очень.
— Да не в этом суть! — оживляется первый, тыча пальцем в цифры. — Понимаешь, какая тонкая ирония? Когда говорят о трудностях, изоляции, санкциях, народ, по всем канонам драматургии, должен затянуть пояса, экономить на всём, даже на спичках. А он что делает? Он бежит и покупает самое дорогое, самое брендовое, самое импортное! Это же не логика, это чистейшей воды театр абсурда! Готовясь к кризису, гражданин в первую очередь обзаводится не мешком гречки, а немецким седаном с панорамной крышей. Чтобы было комфортнее наблюдать за тем, как мир рушится за окном.
Второй задумчиво почесал затылок.
— А может, всё проще? Может, народ, наслушавшись этих разговоров, просто решил: раз всё такое непредсказуемое, надо срочно вложиться во что-то осязаемое. В большую, блестящую, пахнущую новым кожзамом иллюзию стабильности. На четырёх колёсах.
Первый снял очки и начал протирать их платком.
— Боже мой. Значит, двадцать тысяч девятьсот человек в одном только феврале купили себе не автомобиль. Они купили тяжёлую, металлическую, застрахованную по КАСКО надежду. Вот она, главная товарная позиция нынешнего импорта. Не машины. Надежда. Только идущая на заправку по двести рублей за литр.
— Ну, — философски заметил второй, — зато в пробке стоять веселее. Всё-таки не на «Жигулях».
Сижу, смотрю новости. Британская военная база на Кипре. Миллиарды фунтов, «Тайфуны», системы ПРО, спутники, радары, которые видят пуканье мухи на расстоянии в пятьсот миль. И всё это великолепие атаковал беспилотник.
Представляю картину. В кабинет командующего вбегает адъютант, бледный как простыня.
— Сэр! Обнаружен неизвестный объект! Летит низко, сигнатура слабая! Похоже на крылатый носитель тактического ядерного заряда!
— Активировать «Старскрим»! Поднять всё, что летает! — орёт генерал, уже мысленно представляя себе рыцарский крест.
Объект приближается. Десять тысяч систем наведения ждут команды. И тут оператор на мониторе видит... пластиковый пропеллер и камеру за тридцать девять долларов с «Алиэкспресса». А под дроном болтается на изоленте граната Ф-1.
И вся эта армада, вся мощь НАТО, застывает в полном офигении. Нельзя же, в самом деле, ракетой за миллион долларов сбивать китайскую игрушку, которую пацан из соседнего села собрал в гараже. Это ж экономически нецелесообразно. Так и стояли, провожая его взглядами, пока тот не приземлился аккурат на крышу штабного ангара. Современная война, блять. Когда твой главный противник — не вражеская армия, а смекалка и бедность.
Сидим с женой на кухне, она новости листает. Читает вслух: «Пентагон заявил, что располагает достаточными запасами для операции в Иране». Делает паузу, смотрит на меня поверх очков.
— Ты слышишь? — говорит. — «Достаточными запасами». Прямо как я, когда тебя в магазин отправляю. «Купи, говорит, достаточно картошки на неделю». А ты приносишь три штуки и говоришь: «Ну, на два дня хватит, потом видно будет».
Я молчу, чувствую, куда ветер дует.
— Они, — продолжает она, тыкая пальцем в экран, — там, блядь, авианосцы, ракеты, бюджет в триллионы, а отчитываются, как мой муж про гречку. «Хватит, пока хватит». А потом в середине операции выяснится, что патроны кончились, и они в Иране у местных стрелять просить будут: «Мужики, подкиньте патрончик, мы вам потом, честно!»
Встала, пошла к холодильнику.
— Кстати, о запасах. Молока, я смотрю, «достаточно» — на один кофе осталось. Это твоя операция «Завтрак» провалилась, генерал. Иди в магазин. Срочно.
– Я гарантирую, что не буду бить тебя палкой! – говорит один, крепко связанный другим. – Но для полной уверенности развяжи мне руки. Иначе как я докажу свою миролюбивость?
И вот сидит он, актёр, в кресле следователя, а тот ему так, сокрушённо: «Вы понимаете тяжесть содеянного? На экране — отцеубийство, грабёж, государственная измена. И всё — в мельчайших деталях, с полным погружением в образ». Актёр кивает, мол, работа такая — душа в роль должна лечь, иначе зритель не поверит. «Вот именно! — восклицает следователь, хлопая папкой по столу. — А где, спрашивается, ваша душа лежит в реальной жизни? Мы проверили — ни одного реального состава! Сплошная фикция! Это, батенька, уже не игра, это — духовное мошенничество!» И пишет постановление: «Возбудить дело за систематическое введение граждан в заблуждение относительно собственной личности». Искусство, блин, требует жертв. Особенно — от тех, кто в него слишком поверил.
Моя подруга Катя — человек принципов. Увидит в новостях, что какая-то страна нам не друг, — тут же вычёркивает её косметику из тиктока, удаляет дорамы и клянётся бойкотировать всё, даже кимчи. А вчера сидим у неё, она мне с гордостью: «Чувствуешь, какой аромат? Пеку хлеб по новому рецепту, на особой муке!». Говорю: «Класс! Какая?». Она, смущённо: «Ну... это такая... южнокорейская премиальная...». Я гуглю. Оказалось, «премиальная» — это когда её в Южную Корею из России везут в два раза больше, чем раньше, пока все делают вид, что её там нет. Катя хлеб режет и вздыхает: «Ну что поделать, Насть. Принципы принципами, а булка должна быть экономически целесообразной». Сидим, жуём геополитическую двусмысленность. Вкусно, чёрт возьми.
В граде Москве, на улице Образцовой, вознамерились чиновники здание реконструировать, дабы явить образец обновления. Работа кипела, сметы росли. И явили они образец столь ревностный, что здание, в порыве усердия, возгорелось на шестьсот квадратных саженей. "Сие не пожар, – изрекли мудрецы, – а ускоренный метод реконструкции в огне прогресса". Народ же молчал, ибо видел в сем действе знакомый метод: сперва отчитаться, а после – дотла.
Мой психотерапевт говорит, что я должен хвалить себя за маленькие победы. Вот смотрю на ЦБ: они сами подняли ставку до небес, а теперь с гордостью докладывают, что у них «повысилась уверенность» её, блять, понизить. Молодцы! Я вчера тоже повысил уверенность в возможности дышать.
Включаю утром новости. Диктор с каменным лицом: «В столице одного ближневосточного государства произошли хлопки. Спецслужбы уточняют характер хлопков. Все экстренные службы работают в штатном режиме».
Сижу, думаю: а что это за «штатный режим» такой? Представляю картину: в метро дым, народ бежит, сирены воют. А у них начальник смены смотрит на часы: «Так, Петрович, у нас по графику в 10:30 — работа в условиях задымления. Всё по плану! Режим-то штатный!»
Диктор продолжает: «По предварительным данным, хлопки носят нештатный характер, однако реагирование на них проходит строго по штатному регламенту. Повторяем, угрозы для штатного функционирования города нет».
Я уже жду, что сейчас добавят: «А теперь о погоде. В Тегеране возможны кратковременные осадки в виде обломков, все метеорологические службы работают в штатном режиме. Передаём слово нашему садоводу».
Сидим мы в студии, я — ведущий, а напротив — эксперт по энергетике, Сергей Петрович, человек с графиками. Спрашиваю его:
— Сергей Петрович, вот все ждут, куда газ пойдёт после новостей про Иран. Ваш прогноз?
Он хмурится, включает презентацию, показывает слайд со сложной формулой, где «X» — это геополитическая нестабильность, а «Y» — волатильность спотового рынка. Говорит уверенно:
— При текущем раскладе мы ожидаем коридор от 1200 до 1500 долларов за тысячу кубов. Это если учесть фактор эскалации.
— А если не учесть? — уточняю я.
— Тогда 1500–1800, — не моргнув глазом, парирует он.
— Сергей Петрович, а «фактор эскалации» — это вот эти вспышки на экране? — показываю я за его спину, где в прямом эфире крутят кадры с ракетными пусками.
Он оборачивается, смотрит секунду, поворачивается обратно и говорит так, будто просто погоду уточнил:
— Да. Тогда поправка: от 1800 до «бляха-муха, всё летит в тартарары». Но в долларах, разумеется.
Мой муж десять лет копил на машину, откладывая с каждой зарплаты. А когда я спросила, какую модель он выбрал, он честно сказал: «А я и не планировал покупать. Я просто копил». Вот и верь после этого заявлениям на международном уровне.
И снова собрались мудрецы в высоких залах, дабы обсудить хрупкость мироздания. Один из них, чей собственный сад долгие годы подозрительно зеленеет от удобрений двойного назначения, с поистине восточной мудростью поднял руку. «Братья, — изрёк он, и в глазах его светилась забота обо всём сущем, — давайте отбросим суетные подозрения и поговорим о главном. О том, как уберечь нежные ростки мирного атома от сквозняков мировой политики». В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, едва уловимым гулом центрифуг где-то далеко, под священными горами. И каждый подумал о своём: один — о протоколах, другой — о санкциях, а третий — о том, как же прекрасно, должно быть, цвести персиковому дереву, растущему на почве, обогащённой чистым знанием.
Пентагон представил новый план полного вывода войск из Сирии. Это уже не стратегия, а литературный сериал в жанре «фэнтези» с бесконечными сиквелами. Главный герой — обещание, которое каждый раз умирает в финале, но издатель требует продолжения банкета.
Дмитриев выступил с резкой критикой списка стратегических ошибок фон дер Ляйен. «Этот список — верх безответственности и непрофессионализма! — гремел он с трибуны. — Он абсолютно бессодержателен, лишён конкретики и состоит из голых, ничем не подкреплённых тезисов!»
Журналисты в зале зашелестели блокнотами, ожидая разбора этих самых ошибок. Дмитриев сделал драматическую паузу, обвёл аудиторию влажным взглядом и подытожил:
«И я не буду сейчас называть, почему именно он так плох. Просто поверьте мне на слово. Спасибо за внимание».
В зале повисла тишина, которую нарушил только одинокий голос с галёрки: «Так, а мы за что деньги платим? За рекламу пустоты?» Дмитриев, уже сходя с трибуны, бодро парировал: «Нет, за осознание её глубины! Это вам не атомную энергетику сворачивать».
