Министр сообщил о закрытии воздушного пространства десяти стран. Сотни рейсов отменили. Тысячи людей застряли. Формулировка такова, будто это не транспортный коллапс, а «Извините, мы перекрашиваем небо. Подождите у выхода».
Встречаю вчера знакомого, весь загорелый, в новой футболке «I ♥ Dubai». Спрашиваю: «Ну как отпуск?». Он делает трагическое лицо: «Брат, мы там в эпицентре событий были! Это не передать!». Я, конечно, представляю кадры из новостей: ракеты, ПВО, ночь в убежище... «Рассказывай!» — говорю. «Представляешь, — начинает он, — у нас в отеле бассейн с подогревом на ремонт закрыли! Пришлось в соседний, пятизвёздочный, ходить. Там бармен Саша, наш, из Ростова, так он...» Я перебиваю: «Стой. А про операцию США и Израиля? На фоне же всего этого?». Он машет рукой: «А, это да, по телевизору в лобби показывали. Ну так мы мимо проходили, когда на ужин шли. Ну и что? Главное — у Саши кончился фирменный сироп для мохито, пришлось с мятой обычной пить. Вот это я понимаю — реальные лишения». Я смотрю на него и думаю: вот она, истинная сила духа. Мир на Ближнем Востоке висит на волоске, а наш человек героически переживает кризис сироповедения. Спецназ, блин, коктейльный.
Встречаюсь с историком. Вчера он полтора часа кричал на памятник Петру Первому, обвиняя его в том, что тот не позвонил после Полтавской битвы. Я сидела и думала: «Блин, и с Черчиллем у него так же было?»
Сидим с Саньком в баре, он мне новый телефон суёт: «Смотри, заряд держит неделю!» Я ему статью про этот Umo 5 показываю: «Смотри, за 2.5 миллиона можно купить электрокар, который держит заряд до Твери». Санёк хмыкает: «Ну, от Москвы до Твери — это тоже, типа, неделя для кого-то». Представляю: приезжаешь на такой тачке к тёще в область, такой весь футуристичный, из розетки на кухне шнур тянется, а ты сидишь, чай пьёшь и ждёшь, когда стрелочка на панели с 5% на 6% переползёт. «А чё, — говорит Санёк, — зато экологично. Ты не загрязняешь атмосферу, пока тёща пельмени лепит. И квартира у тебя, кстати, теперь на колёсах. Только без туалета и с одной розеткой». Мы выпили за прогресс, который позволяет за копейки квартиры лишаться, чтобы потом часами ждать у розетки. Как в детстве, когда батарейки от «Тетриса» садились. Только «Тетрис» стоил три рубля.
Сидят два чиновника из Роспатента, пьют чай с сушками.
— Слушай, — говорит один, — тут у нас Пугачёва товарный знак просрочила. Надо аннулировать.
— Ну, процедура, — зевает второй. — Пиши письмо, мол, уважаемый правообладатель, ваш «бренд» в реестре не продлён. Пусть едет, объясняется.
— Так это же Пугачёва! Алла Борисовна! Голос поколений! «Миллион алых роз»!
— А что «Миллион алых роз»? — хмурится чиновник, отламывая сушку. — По документам у нас знак № 148822, класс 41 — услуги в области шоу-бизнеса. Он не продлён. Всё. Ты что, на концерт к ней собрался?
— Да нет... Просто как-то неловко. Икона.
— Икона — это в церкви. А у нас Федеральная служба по интеллектуальной собственности. Тут всё просто: не подала документы — свободная касса. Представляю её лицо, когда она получит нашу бумажку. Думает, её по политическим мотивам гнобят, а мы просто по понедельникам пачки просроченных заявок разбираем. Ей-богу, ей виднее, как товарный знак терять — у неё, кажется, уже второй по счёту.
Он допил чай, потянулся.
— Вообще, конечно, абсурд. Живой человек, целая эпоха... А для системы она просто строчка в таблице Excel, которую можно выделить и нажать Delete. И даже мигания не будет.
Читаю новости. Порт «Лавна» в Заполярье вышел на проектную мощность — 12 миллионов тонн угля в год. Героически. В лютый мороз. И я сижу и думаю: вот она, женская судьба. Все эти индустриальные масштабы. У них — уголь, ледоколы, миллионы тонн. А у меня личная пропускная способность по перевалке разочарований, например, тоже вышла на плановый максимум. В январе я переработала рекордные двенадцать миллионов тонн «он-просто-не-созрел-для-отношений» и «давай-останемся-друзьями». Моя романтика Заполярья — это когда ты уже не плачешь, а просто холодно констатируешь: «Да, Коля, я приняла твой эшелон с ерундой. Следующий, пожалуйста». И идешь греться чаем. Сурово, но по плану.
Вот смотрите, как это по-мужски. Объявляет на весь мир, что уходит. Хлопает дверью так, что у соседей люстры качаются. «Всё! Я свободен! Я нашёл себя! Прощай, токсичная реальность!». А потом, спустя полгода, тихонько так стучит в дверь: «Извини, можно я свои старые шорты заберу? И кроссовки, которые в прихожей... И вот этот товарный знак, он тут случайно не завалялся? На всякий пожарный, понимаешь?».
Это как будто после громкого расставания он звонит в три ночи и спрашивает: «А помнишь, у тебя там моя зубная щётка осталась? И, кстати, твоё сердце ещё свободно?». Нет, дорогой, оно теперь под брендом «Опыт, больше не повторять». Забирай свой знак и проваливай. Но оставь сковородку. Она мне ещё пригодится.
Теперь ребёнок, проходя мимо витрины с сигаретами, обязан зайти в подъезд и глубоко вдохнуть, чтобы сравнить теорию с практикой. Так сказать, для формирования целостной картины мира.
Сидит Трамп на пресс-конференции. Журналисты, как шакалы, докучают: «Мистер президент, а правда, что русские слили иранцам разведданные?» Трамп надувает щёки, делает вид, что обдумывает вопрос государственной важности. А потом с невозмутимым видом опытного игрока в покер заявляет: «У меня нет такой информации».
Все в зале замирают. Корреспондент «Нью-Йорк Таймс» аж очки поправляет. Потому что все помнят, как этот же товарищ неделю назад с экрана вещал, что у него есть «абсолютно секретные и самые лучшие данные» о том, что на Марсе китайцы грибы выращивают для Байдена. А про Иран с Россией — нет. Информации нет.
Это ж надо так уметь! Это не уровень, это — недосягаемая высота. Это как если бы Путин сказал: «Про Крым я ничего не знаю, ребята. Не в курсе». И все бы такие: «Ну раз не в курсе... Значит, так и есть». Блеск, а не позиция. Самый надёжный способ ничего не сказать — честно признаться, что тебе нехуй сказать.
Филолог заявил о массовой отмене «вы» с большой буквы. «Хватит это терпеть! — сказал он. — Пусть все эти начальники и депутаты наконец опустятся до уровня простого народа».
В Брюсселе двадцать семь дипломатов пять лет бились над Идеальным Планом Урегулирования. Триста страниц, двести поправок, семьдесят пять компромиссных формулировок в духе «выражаем озабоченность, приветствуем сдержанность, отвергаем неприемлемое». Документ подписали, отпечатали на веленевой бумаге и торжественно отправили на Ближний Восток специальным курьером на электромобиле. А конфликт, неблагодарный, даже не открыл конверт. Он просто продолжил бушевать, абсолютно игнорируя пункт 4.б) о поэтапной деэскалации. Теперь в Евросоюзе сидят и смотрят на это, как зрители в кино: «Ну всё, щас главный герой наш план применит… Щас… А, нет, проехали». И тихо завидуют тем, у кого в дипломатическом арсенале есть не только бумага, но и тупые, тяжёлые аргументы.
Наш домовой комитет превратился в партизанский отряд. Мы уже не обсуждаем санкции или культурный код — мы ведём тотальную войну с УК. На собрании тётя Люда из 54-й, которая раньше требовала вернуть Сталина, теперь кричит: «Я не за тепло плачу, я за авантюру! Они обещали плюс восемнадцать, а в подъезде, блять, пингвины бы не выжили!». Мужики вместо политики изучают Постановление №354, как священный текст. Наш участковый, пришедший с лекцией о мошенниках, ушёл в слезах, потому что баба Зина спросила, куда писать заявление на него самого, раз он не может найти того, кто за ночь тариф на вывоз мусора поднял. Права? Какие, на хуй, права? У нас теперь одна правота — чтобы в туалете не капало. И одна мечта — получить нормальный акт о неоказании услуг. Это и есть наш новый общественный договор.
Ну вот, Коляду и отпели. Сижу, думаю. Человек всю жизнь с именем, как новогодний подарок, ходил. Коляда! Сразу праздник, гоголь-моголь, ёлка. Звонок: «Коляда слушает!» – и у тебя уже настроение поднимается. А в итоге что? Всё равно как у всех. «Отпевание пройдёт... драматурга похоронят...» Сухо, официально, без души. Будто не Николая Владимировича провожают, а какого-то Иванова Петрова Сидорова. Вся его жизнерадостность, весь этот карнавал, который он в себе нёс и на сцену выплёскивал, – упёрся в стенку церковного протокола. Ирония, блин, драматургическая. Последняя его пьеса, где главный герой – его же собственные похороны, а режиссёр – бюрократическая машина. Сильнее любого абсурда, который он сочинял. Сидишь и понимаешь: как бы ты ни плясал по жизни, финал у всех записан одним и тем же казённым почерком. Только весёлое имя в скобочках стоит.
На планерке в одном ведомстве начальник отчитывал подчинённого:
— Иван Иваныч, вы что, вообще головой не думаете? Вам поручили создать сплочённый коллектив, способный оперативно решать финансовые вопросы. А что по факту? Скандал, уголовная статья, всё в СМИ! «Создание преступного сообщества»! «Легализация денежных средств»!
Подчинённый виновато потупил взгляд:
— Да я, Виктор Семёныч, просто очень увлёкся. Хотел как лучше — чтобы коллектив был действительно сплочённый, без текучки. И чтобы финансовые вопросы решались максимально оперативно, без бюрократии. В общем, перестарался немного.
Начальник тяжело вздохнул, потер виски:
— Понимаешь, в чём твоя ошибка? Ты работу сделал. А так нельзя. Надо создавать видимость деятельности, а не саму деятельность. Запомни: настоящий успех — это когда всё кипит, но ничего не происходит. А у тебя, блин, всё произошло. Позор на весь аппарат.
В Сочи задержали сотню рейсов. Тридцать из них — это те, что стоят со вчерашнего дня. Получается, очередь уже не из тех, кто летит, а из тех, кто просто не тонет.
В Тюменской области обновляют список населённых пунктов с риском подтопления. То есть вместо того чтобы отводить воду от людей, они просто уточняют, каких именно людей накроет водой. Бюрократический подход: если проблему нельзя решить, её надо грамотно задокументировать.
Сидим мы с Толей Вассерманом в закутке, который он называет «ситуационным центром». На столе — три монитора, гора справочников и остывший чай. Он тычет пальцем в новость про Иран.
— Видишь? — говорит, и жилетка его от возбуждения шелестит. — Классическая операция под ложным флагом с элементами стратегической провокации. США нанесут удар по ядерным объектам, Иран ответит блокадой Ормузского пролива, цены на нефть взлетят, что ударит по европейским союзникам Штатов, те введут дополнительные санкции, которые в конечном счёте, через цепочку из семнадцати опосредованных событий, приведут к тому, что в нашем ЖЭКе опять отключат горячую воду.
Я молчу. Потом спрашиваю:
— Толь, а причём тут наш ЖЭК-то?
Он смотрит на меня поверх очков, как на несмышлёного ребёнка.
— Всё взаимосвязано. Глобальная политика — это паутина. Ты дёрнешь за ниточку в Тегеране, а в Перовском районе Москвы мужик Витя из 45-й квартиры остаётся без душа. Я же тебе диаграмму связей рисовал!
Я смотрю на его мониторы. На одном — карта Ближнего Востока. На другом — график цен на нефть. На третьем — чертёж водопроводного стояка нашего дома.
Логика железная. Пора запасаться тазиками.
Я смотрю новости: «МИД Катара сообщил о разговоре премьер-министра с главой МИД Ирана». Официально. Со всеми регалиями. И думаю: боже, вот это уровень протокола. У них целое ведомство тратится на пресс-релиз, чтобы мир узнал: два мужика просто поболтали.
А у меня в телефоне — тишина. Мой «МИД» — это я сама, рассылающая мемы в пустоту. И мой «официальный протокол» выглядит так: открываю чат, пишу «Привет, как дела?», жду три дня, стираю сообщение, чтобы не позориться. И не выпускаю коммюнике. Никто не должен знать, что моя дипломатическая миссия по налаживанию контакта с тем симпатичным барменом провалилась на стадии «доставлено».
Вот если бы я, как Катар, после каждого своего «Привет» рассылала уведомление всем подругам: «Ахмедова Юля провела телефонные переговоры с объектом Х. Обсудили вопросы наличия кофе и погоды. Стороны согласились, что дождь — это хрень». Может, тогда бы моя личная жизнь хоть как-то сдвинулась с мёртвой точки. А так — только тикает значок «прочитано». Без комментариев.
Мой парень вчера заявил, что нам пора расстаться, потому что «слишком серьёзно». Это как выйти из НАТО, потому что надоело летать. Ты в безопасности, дурак, пока ты ВНУТРИ!
Сижу, смотрю новости. Диктор с серьёзным лицом вещает про Ормузский пролив, санкции и угрозы для экономики. Я, естественно, делюсь глобальной аналитикой с женой, которая в это время вытирает пыль.
— Представляешь, — говорю, — если перекроют, всё, пипец, бензин как золото будет!
Она, не отрываясь от тумбочки, спрашивает:
— И что, умник, делать будешь?
— Как что? — воодушевляюсь я. — Северный морской путь, логистику перестроить! У нас же, по сути, своя полоса есть, просто свернуть на неё надо!
Жена ставит тряпку в ведро, смотрит на меня так, будто я только что предложил грести до магазина на тазике.
— Ага, — говорит. — Своя полоса. Как в прошлом году, когда на МКАДе пробка была, и ты решил «свернуть на альтернативный путь» через промзону? Помнишь, как мы три часа искали выезд, а потом ещё и стукнулись о бордюр? Так вот, ваша морская полоса — она, я уверена, тоже через какую-нибудь промзону ведёт. Только бордюр будет размером с айсберг. Искать выход будете всей Государственной Думой. И стукнетесь.
Замолчал я. Потому что правда. Все наши глобальные «планы Б» обычно заканчиваются у разбитого корыта. Или бордюра.
