В славном городе Глупове, под мудрым началом градоначальника Угрюм-Бурчеева, созрел в недрах Приказа общественного здравоохранения проект феноменальный. Решили лекари, бившиеся как рыба об лёд с поносами, золотухами и прочими граждановедущими хворями, взяться за корень всех зол — рак поджелудочной железы. «Сия болезнь, — изрёк главный эскулап, — есть верх дерзости человеческого организма, и сокрушить её надлежит волею начальства!» Собрали со всего уезда последние ассигнации, выписали из-за моря микроскопы с золотыми оправами и приступили к созданию всеисцеляющей вакцины. А когда у купца Толстопузова тот самый орган прихватило, и пришёл он за спасением, оказалось, что и йоду-то в аптеке нет, не то что новомодной микстуры. «Потерпи, кормилец, — сказали ему, — прорыв на подходе! Лекарство твоё пока в проекте, но зато проект — в чернильнице из чистого хрусталя!» И умер Толстопузов, утешаясь мыслью о величии отечественной науки, которая, сапог сносно сшить не умея, уже рак поджелудочной в тартарары спроваживает.
Сидим с женой, смотрим вечерний новостной разбор. На экране — серьёзный мужчина в очках, доктор каких-то наук. Он с убийственным видом раскладывает, к чему приведёт гипотетическое падение астероида диаметром пять километров именно в наш спальный район.
— Видите эту зону тотального испарения? — тычет он указкой в карту, где красным залит наш дом. — Здесь не выживет никто. А вот здесь, — показывает на дачу тёщи, — волна сметёт всё, включая её баню с мангалом. Глобальная экономика рухнет через двадцать минут.
Жена задумчиво хрустит огурцом, смотрит на меня и говорит:
— Интересно. А если этот ваш астероид всё-таки не упадёт, он хоть может спрогнозировать, к чему приведёт гипотетическое отсутствие зарплаты в нашем гипотетическом кошельке к пятнице? Вот это мне реально страшно.
У нас в области назначили нового министра по молодёжной политике. Мужик — с плаката: речи про патриотизм, духовность, скрепы — заслушаешься. В школах лекции читал о том, что молодёжь должна быть законопослушной, культурной, на позитиве. А на днях его, понимаешь, в три часа ночи задержали. Не где-нибудь, а в центре города. Стоит на крыше какого-то павильона «Союзпечати», полуголый, орёт в ночь хриплым баритоном песню «Я русский, я русский, я русский!» и швыряет в прохожих... бюстгальтерами. Откуда у министра по молодёжной политике пачка дамского белья — вопрос второй. Главное — наглядное пособие. Вот что значит быть идейным вдохновителем. Не словами, а делом. Прямым, как этот летящий в тебя лифчик.
Сидим с женой, смотрим хоккей. «Вегас» против «Детройта». Я ей объясняю: «Видишь, Детройт — это город моторов, индустрия, суровые мужики. А Вегас — это казино, огни, одним словом, порок». Она кивает, жуёт попкорн. Всё спокойно.
Доходит до овертайма, и какой-то наш, русский, Барбашев забивает победную шайбу «Детройту». Я радуюсь: «Ну вот! Наш человек в этом Вавилоне! С фамилией, как соска у ребёнка, приехал и всем двигателям, всем этим моторам, форсунку вставил!»
Жена смотрит на меня, перестаёт жевать.
— Ты только сейчас это понял?
— Что?
— Что ты — это «Детройт». Суровый, правильный, вечно что-то чинишь. А я — твой «Вегас». Яркая, азартная, от которой у тебя голова кругом. И вот этот твой Барбашев, с его детской соской... — она многозначительно посмотрела на спящего в соседней комнате нашего трёхлетнего сына. — Это он нам всем гол в овертайме и забил. На пятнадцать лет минимум. Расслабься, мотор.
Киев требует у государства 270 миллионов долларов долга. Это как если бы твой холодильник, в котором лежит последняя курица, потребовал с тебя денег на новый замок, потому что ты сам его и обокрал.
Он так оперативно собрал все секретные данные, что уже через час их изучали следователи. Прямой рейс «поле — камера».
Вот смотришь на это и думаешь. Весь двадцатый век человечество билось над проблемой: как доставить максимальное количество людей с минимальными затратами? Изобрели трамвай. Рельсы, график, коллективное движение. Красота!
А весь двадцать первый век один человек бьётся над проблемой: где бы ему, бл…, припарковаться? И находит гениальное решение. На рельсах. Потому что место свободное. Потому что я.
И стоит теперь этот памятник личной инициативе, а вокруг него, как вокруг древнего менгира, пляшут три трамвайных маршрута с тремястами гражданами внутри. Они смотрят в окна. Он сидит в машине, уткнувшись в телефон. Диалог эпох.
Один железный конь остановил трёх стальных слонов. Прогресс. Свобода выбора победила расписание. Человек победил систему, поставив её на паузу своим задним местом. Великое время живём, товарищи. Скоро, глядишь, самолёты из-за велосипеда на ВПП задерживать начнут. Мечтать не вредно.
Вчера мой сын-фигурист, четырнадцати лет от роду, не мог уснуть до трёх ночи. Ворочался, вздыхал, на кухню ходил воду пить. Я, естественно, волнуюсь. Подхожу:
— Лёва, сынок, что случилось? Завтра, что, контрольная?
Он смотрит на меня глазами, полными вселенской скорби, и шепчет:
— Пап... Завтра финал Гран-при. Фина-а-ал...
У меня сердце в пятки уходит. Думаю, боже мой, какой Гран-при, какие страсти, нервы, конкуренция мирового уровня! Обнял его, говорю:
— Сын, не парься. Просто выйди и сделай всё, что можешь. Мы в тебя верим.
Он кивнул, такой решительный, и пошёл в комнату. А я до утра не спал, переживал.
На следующий вечер он вернулся с золотой медалью. Я его, радостный, обнимаю:
— Молодец! А кто был на втором месте?
Он пожал плечами:
— Какая-то девочка из Самары. Она вчера, кстати, в девять вечера спать легла, мама заставила.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает про атаку на судно под мальтийским флагом. Жена вздыхает: «Вот видишь? Я же говорила — возьмём яхту под флагом Мальты, будет тихо и налоги меньше». Смотрю на горящий танкер в кадре и думаю: да, милая, тихо. Как в тире.
Мой парень вчера прислал мне голосовое: «Дорогая, я сегодня буду с друзьями, так что, пожалуйста, не звони мне после десяти, хорошо? И не заходи в мои соцсети — там может быть тревожный контент. Береги себя». Я слушаю и думаю: какая трогательная забота! Он волнуется, чтобы я не расстроилась, видя его весёлые фото без меня, чтобы не недоспала из-за звонков... Надо же, так эмпатично предупредить о своём предстоящем мудачестве. Прямо как иранские военные, которые вежливо просят израильтян не гулять возле военных объектов перед тем, как начать по ним стрелять. «Граждане, уберите детей с окон, мы сейчас будем освобождать территорию!» Чувствуешь себя такой... защищённой от последствий. Спасибо, родной. Я, конечно, не буду звонить. Я просто изменю пароль от Wi-Fi. Береги себя и ты.
В славном граде Минске, под сенью многовековых дубов, собрал Отец-Начальник окрестных старшин и объявил: «Радеем мы о людях трудолюбивых, из дальних ханств идущих! Пусть стекаются в нашу благодатную сторону, ибо руки рабочие нужны, а души смирные — ещё пуще!». Старшины, потупив взоры, мысленно уже делили пришлых по казармам да по участкам. Но тут Отец-Начальник, сверкнув грозным оком, изрёк: «Однако же, да будет ведомо: радость наша — не простодушная, а казённая, по разнарядке и по табелю. И чтоб каждый пришлый знал своё место, номер и статью, по коей с него спрос будет. Ибо гость, не вписанный в реестр, есть уже не гость, а нарушитель спокойствия, коего надлежит унять и водворить впредь до выяснения!». И воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев, спешно вносящих в устав новую главу: «О радовании с оглядкой, или Как принять, не принимая».
И снова мир затаил дыхание. Заголовок, как гонг, пробил тишину информационной нирваны: «Взрыв в Тегеране». Ум немедленно ринулся в пустоту, достраивая картины: отсветы пламени на куполах, тревожные сирены, клубы пыли, несущие в себе аромат истории и пороха. Душа уже приготовилась к состраданию, разум — к анализу геополитического сдвига. Вечность, казалось, сжалась в точку этого известия.
Но далее последовала тишина. Не поэтическая, а бюрократическая. «Подробности не приводятся». Весь космос возможных смыслов, рождённый заголовком, схлопнулся в чёрную дыру этих трёх слов. И ты сидишь, обманутый, с душой, настроившейся на симфонию катастрофы, но получившей лишь один сухой щелчок метронома. И понимаешь: главный взрыв произошёл не в Тегеране, а в твоей голове, когда ожидание столкнулось с совершенным, кристальным ничто. Это и есть высшая форма новости — сообщение о том, что сообщать нечего. Медитация на тему пустоты. Пиздец, да и только.
Сидим с женой на кухне, она читает вслух новости. «В Ираке, — говорит, — атаковали лагерь иранской оппозиции. Прямо на чужой территории». Качает головой, сочувственно так. А я в это время как раз смотрю в окно на нашего нового соседа сверху, который уже третий день подряд вбивает что-то в пол перфоратором ровно с девяти утра. И понимаю всю глубину геополитической трагедии. Объясняю жене: «Представь, сбежала ты от мужа-тирана к подруге на квартиру. А он взял, пришёл к этой подруге в гости… и продолжил с тобой разборки прямо в её прихожей. Вот и вся мировая политика». Жена задумалась, потом взглянула на потолок, с которого сыплется штукатурка, и мрачно констатировала: «Значит, наш сосед — Иран. А мы — Ирак. И сейчас пойдём вести переговоры. Дипломатическим перфоратором». Пошла за дрелью.
Мой муж объявил, что мы будем «совместно» делать ремонт. Я уже три дня шпаклюю, крашу и таскаю мешки, а он продолжает «разрабатывать концепцию» на диване. Союзное государство, блин.
Вчера в шикарном дубайском молле «Эмирейтс» россияне устроили осаду секции с гречкой. Местные охранники, увидев эту слаженную атаку на полки, вызвали подкрепление. Думали, что это беспорядки. А это просто скидка в 3 дирхама.
Генерал, тридцать лет воевавший с призраками в джунглях, снисходительно пояснил соседнему падишаху, что все его мятежники — сущие фокусники и факиры, ибо настоящая революция должна быть с правильными партизанами и канонадой, а не с этими вашими эфемерными «улицами».
Читаю новости: «Поиски пропавших детей в Звенигороде продолжаются и ночью». Сердце ёкает, представляю обезумевших родителей, тёплые пижамки, тёмный лес... Читаю дальше: «Волонтёры исследовали более 2,5 км акватории реки». Ночь. Река. Акватория. Водолазы, должно быть, с фонариками, как какие-то подводные герои-самосвалы.
И меня осеняет. А на суше-то, выходит, искать некому? Или стратегия такая — дети, конечно, пропали в лесу, но мы, блин, проверим каждую заводь на предмет их внезапного желания стать ихтиандрами? Логика спасателей — это высшая математика, доступная лишь избранным. «Суша — это скучно и предсказуемо, — рассуждают они, — а вот ночное погружение в ледяную воду — это да. Это драйв. И статистику по километражу красивее отчитаем».
Сижу, кусаю губу. Ирония ситуации в том, что если я потеряю в лесу ключи от квартиры, то, ясное дело, первым делом буду шарить руками в унитазе. На всякий случай. Вдруг их туда унесло течением моих жизненных проблем.
Граждане! Ситуация. Стоишь ты на мосту. Мост закрыт. Стоишь, как столб, вкопанный в асфальт. Куда следовать? Вперёд нельзя. Назад — не пускают. Вниз — не рекомендуется. И тут голос из динамика, с металлическим отзвуком ведомственной мудрости, вещает: «Находящихся на мосту просят следовать указаниям сотрудников безопасности!»
И ты стоишь. И думаешь. Какие, на хрен, указания? Указание номер один: стой. Указание номер два: продолжай стоять. Указание номер три: если устал стоять — смотри указание номер один.
И главный вопрос — кому ты это должен? Себе? Так ты и так стоишь. Государству? Так оно тебя уже поставило. Охране? А она на тебя смотрит с таким видом, будто ты самовольно занял эту позицию и сейчас сорвёшься с места в заплыв.
Вот и вся жизнь, товарищи. Тебя уже поставили, куда надо, а тебе ещё и инструкцию, как правильно стоять, зачитывают. Чтобы ты осознанно стоял. С чувством, с толком, с расстановкой.
Моя жена, известная своим принципом не лезть в мои дела с друзьями, вчера сделала официальное заявление по поводу нашего спора с соседом на рыбалке. Суть сводилась к тому, что мы оба — идиоты, но сосед — больший. Это, пояснила она, не вмешательство, а позиция невмешательства в её чистом виде.
Построили грандиозный мост, чтобы наконец-то всё было без задержек. Теперь у нас есть одно центральное, монументальное место, где эти задержки происходят регулярно и с размахом. Прогресс!
