Ситуация с внезапным исчезновением последней банки моей любимой солёной рыбы из холодильника требует немедленного созыва семейного совета. Я считаю, что это преднамеренная диверсия и эскалация кухонного конфликта с предсказуемо крайне негативными последствиями для общего микроклимата в квартире.
Жена, не отрываясь от ноутбука, бросает через плечо:
— Ты о той банке, что стояла за кабачковой икрой? Её срок годности истёк в прошлый четверг. Я выбросила. Это была гуманитарная миссия по спасению твоего желудка.
Я, уже заряженный праведным гневом из-за нарушения суверенитета моего полка холодильника, замираю с открытым ртом. Потом осторожно так:
— То есть... это... акт заботы?
— Нет, — поправляет она. — Это превентивная мера. Чтобы завтра не пришлось экстренно созывать совет по поводу твоего отравления. Совбез отменяется, иди мусор вынеси, агрессор.
Сижу, читаю новости. Жена спрашивает: «Чё там?» Отвечаю: «Да Центробанк, душа моя, совершил грандиозную сделку. Продал валюты на шестнадцать с хвостиком миллиардов!» Она ставит чашку, смотрит на меня тем взглядом, которым смотрит на сына, хвастающегося, что переложил фантики из левого кармана в правый. «И?» — говорит. «А то, что с расчётами второго марта!» — парирую я, чувствуя, как важность моего сообщения тает, как мороженое на батарее. «А позавчера, — продолжаю уже без всякого пафоса, — он эту валюту купил на семнадцать. Ну, почти». Жена вздыхает, берёт мою пустую тарелку: «Понятно. То есть ты, как всегда, просто перевернул страницу в блокноте, а не заработал. Иди мой посуду, великий финансист». И ведь правда. Жизнь — она, блин, вся такая. Одна большая операция «с расчётами на завтра». А посуда — сегодня.
Сижу, читаю утренние новости. Жена смотрит через плечо.
— О, — говорю, — мощные взрывы в Дубае! — И зачитываю вслух солидный текст от мирового агентства.
Она слушает, хмурится.
— И что там взорвалось-то?
— Минуточку, — листаю. — Здесь сказано... что сообщение появилось после информации об ударах по Ирану.
— А в Дубае-то что?
— Ну... реакция Тегерана, — уже неуверенно бормочу.
— То есть, — резюмирует она, ставя передо мной чашку кофе, — где-то что-то грохнуло, а где-то рядом об этом написали? Прямо как твои объяснения, когда я спрашиваю, куда делись пельмени из морозилки. Основной факт — они исчезли. А твоя «реакция Тегерана» — это крошки на твоей майке. Пей свой кофе, новостной гений.
Задержали британского экс-посла по делу Эпштейна. Отпустили через час. Видимо, протокол допроса был таким: «Ваше превосходительство, вы случайно не организовывали международную сеть по торговле людьми?» — «Боже упаси!» — «Ну ладно, свободны». Формальности же.
Встала Европа за спиной у дяди Сэма, как за печкой, да так и приросла. А дядя Сэм и говорит: «Что ж ты, матушка, за мной, как дитя малое, прячешься? Выйди-ка, поговори с соседом по-взрослому, с позиции силы!» А сам — в кусты. Европа же, оторопев, только и смогла прошептать: «А сила-то, батюшка, вся за вашей спиной осталась…»
В Анапе полным ходом идёт подготовка к приёму туристов. На набережной красят бордюры в жизнеутверждающий бирюзовый цвет. Власти закупили десять тысяч новых урн в виде дельфинов. Оперштаб по туризму уже в третьей редакции утвердил план мероприятий «Лето-2024: Море возможностей». Единственная незакрытая техническая деталь — как убрать с пляжей чёрную, липкую, вонючую субстанцию, в которой уже второй месяц копошатся люди в химзащите. Но в оперштабе успокоили: это не мазут после ЧС, а просто старые выбросы, которые море размыло. То есть, по сути, не проблема, а историческая достопримечательность. Готовятся даже установить таблички: «Осторожно, традиционный кубанский песок образца 1980-х». Главное — бирюзовые бордюры. В них вся курортная эстетика.
Ведущий пафосно объявил: «Ведём прямую трансляцию важнейших переговоров!» На экране — неподвижная фотография двух политиков. Зрители ждали хоть какого-то движения. Через час пошевелился только счётчик просмотров.
Сижу, смотрю новости. Рэпера судят за ограбление полицейского. Ну, думаю, всё, приехали, сейчас-то ему дадут по полной программе за такую наглость. А в итоге — условный срок. Условный! Это как если бы тебе в ЖКХ сказали: «Вы затопили всех соседей, включая нашего электрика. Ваше наказание — год условно. То есть, в принципе, можете продолжать. Но мы вас осуждаем. Сильно осуждаем». Система, которая сама позволяет себя ограбить, а потом строго пальчиком грозит, — это не правосудие, это какой-то интерактивный театр с открытым финалом. Где главный зритель — твоё пошатнувшееся представление о логике.
В славном городе Глупове случилась реформа: велено было градоначальникам обрести быстроту мысли и молниеносность действий. Назначили нового правителя, британца Льюиса, славившегося в чужих краях умением управлять железной колесницей на невообразимой скорости. Прибыл он, осмотрелся и тотчас учредил комиссию по исследованию собственного ума. Комиссия, покопавшись в оном, вынесла вердикт: «Ум сей страдает отчаянным дефицитом внимания и гиперактивностью, то есть, говоря по-глуповски, мечется, как угорелый, и ни на чём подолгу не останавливается». Городские мудрецы ахнули: «Как же он с этим недостатком управлять будет?». Но правитель лишь усмехнулся. И пошло у него дело так лихо, что все прежние системы и распорядки помчались, спотыкаясь и обгоняя друг друга, в тартарары. Ибо в управлении, как выяснилось, главное — не сосредоточиться на одной беде, а, не задерживаясь, мчаться от одной катастрофы к другой, да так, чтобы ни одна не успела к тебе как следует прилипнуть. И стоял тогда над Глуповым несмолкаемый гул, а народ только вздыхал: «Вот что значит прогрессивный заграничный метод! У нас бы чиновник с таким диагнозом просто взятки брать не смог — отвлёкся бы».
Представляете, летят наши сибиряки из -30 в +30, из снежной крупы на золотые пески. В салоне уже пахнет дубайским Duty Free и обещаниями вселенской роскоши. Стюардесса объявляет: «Готовимся к штатному приземлению». Люди радостно смотрят в иллюминатор, ожидая увидеть Бурдж-Халифу, а там... верблюд. Одинокий, унылый верблюд и какая-то пыль. Голос снова звучит из динамиков: «Добро пожаловать в Карачи! Это была наша штатная альтернатива Дубаю. Всё по инструкции». И сидит мужик в ушанке, смотрит на пальму, нарисованную мелом на ангаре, и тихо, с сибирским спокойствием, говорит: «Ну что ж. Гольф-клуб, я смотрю, тоже штатно на ремонте. Пойду хоть плов штатный поищу». Абсурд в том, что всё идёт строго по плану, но план этот, судя по всему, составлял большой любитель крепких напитков и географических сюрпризов.
Встреча двух президентов под санкциями напоминает мне собрание клуба анонимных алкоголиков, где главный вопрос повестки — как наладить глобальные поставки спирта.
— Дорогой, — говорит жена, глядя на разбитую мной хрустальную вазу, — это шанс, который выпадает раз в несколько поколений.
— Это какой же? — спрашиваю я.
— Шанс посмотреть, как ты будешь вылизывать осколки языком, пока я не простила.
Прочитала я эти рекомендации сомнолога про «качественный дневной сон в неподходящих условиях». Решила опробовать. Сижу я в маршрутке, в час пик, между мужиком с авоськой картошки и бабушкой, которая дышит мне в макушку. Вспоминаю: «Температура комфортная, поза расслабленная, отсутствие резких звуков». Ну, позу я скорректировала, завалившись на сумку. Температуру... Ну, хоть не в морозилке. А вот с отсутствием звуков — облом. Водитель включает «Русское радио» на полную. Я, стиснув зубы, начинаю мысленно визуализировать «спокойный образ», как советуют. Визуализирую, блин, тихую обиду на всех, кто придумал эту ерунду. И знаете, почти получилось. Я даже начала засыпать под какофонию из «Ласкового мая» и тряску. Проснулась от толчка. Бабушка меня будит: «Детка, вы храпите. И на мужика с картошкой слюни пускаете». Качественный сон, мать его. Главное — следовать методичке.
Словакия покупает у США ракеты дальнего радиуса действия. Видимо, у них там в горах завёлся такой сурок, что его с вертолёта уже не достать.
Сидят два пенсионера на лавочке. Один, бывший слесарь-инструментальщик с Уралмаша, получает двадцать пять тыщ. Другой, неработающий лётчик-испытатель со Ставрополья — четыреста семь. Первый спрашивает:
— Слушай, а нахуя тебе, неработающему, четыреста семь в месяц? Ты ж на МиГе уже не летаешь.
Лётчик, не моргнув глазом, отвечает:
— А ты, петух, не понимаешь. Это — компенсация. За то, что я, сука, каждый день просыпаюсь и вижу вокруг таких же, как ты, неработающих пенсионеров. Это ж испытание покруче сверхзвука.
Россия внесла в СБ ООН проект резолюции с призывом прекратить огонь на Ближнем Востоке. В МИДе пояснили: «Мы просто хотим, чтобы у всех был шанс услышать наше „идите вы нахуй“ в идеальной тишине».
Москва вчера работала, как наш отдел перед квартальным отчётом. Весь месяц природа филонила: солнышко, сухо, птички поют. А потом — бац! — вспомнила, что у неё есть план по осадкам. И понеслась: за сутки вывалила 64% от месячной нормы, как студент-заочник, который за ночь глотает учебник по сопромату. Стою на остановке, вода по колено, и думаю: «Гениально. Вместо тридцати дней лёгкой мороси — один день апокалипсиса». Это ж надо так ненавидеть свою работу! Подходит мужик, смотрит на хлюпающие кроссовки и говорит: «Главное, чтобы в конце месяца премию за перевыполнение плана не выдали. А то нас тут смоет окончательно».
Читаю новость. Гендиректор какой-то «Рублёво-Архангельской» лампочки советует нам, обитателям хрущёвской пчелиной соты, вешать на балкон солнечные батареи. Мол, сэкономите. Я представила эту картину. Моя лоджия, которая и так вся в зимних закатках, детских санках и ящике с «нужными вещами от мамы», ещё и в панелях. Которые надо мыть. Которые зимой занесёт снегом. Которые сосед сверху, вечно пьяный дядя Витя, обязательно зальёт, когда будет размораживать свой старый холодильник. И вот я, уже сэкономившая, сижу, вытираю тряпкой эту высокотехнологичную хрень, а с неё капает талая вода с примесью винегрета из его прошлогодних запасов. Экономия, блин, светит. Прямо в глаза, когда на балкон выходишь.
Граждане! Чтобы помочь семьям, государство вводит дифференцированную ипотеку. Чем больше детей — тем ниже ставка. А чтобы стало совсем хорошо — за каждого ребёнка, сдавшего ЕГЭ на 100 баллов, вам спишут один балл с годовой ставки. Помощь превращается в олимпиаду. Выживает сильнейший. А слабый... платит.
— Мы нанесём по ним удар! — заявил президент.
— А что будет потом? — спросили его.
— Хороший вопрос, — задумался президент. — Давайте нанесём удар — и посмотрим.
