В одном просвещённом европейском кабинете, где пахло старыми книгами и новыми деньгами, собрались мудрецы. Долго они говорили красивые слова: «декарбонизация», «устойчивость», «зелёный вектор». И договорились до того, что газ объявили литературным персонажем из мрачных романов XIX века — устаревшим, немодным и слегка неприличным. «Мы перейдём на энергию ветра, солнца и собственной интеллектуальной мощи!» — провозгласили они, торжественно закрыв главный газовый кран на площади.
А потом пришла зима. Ветер стих, солнце спряталось за тучи, а интеллектуальная мощь, измеряемая в гигаваттах, почему-то не вырабатывалась. И обнаружилось, что батареек от неё не продаётся. И вот уже учёные мужи, дрожа от холода и осенённые новой идеей, лихорадочно считают: а сколько же у нас осталось того самого, литературно-устаревшего? И с ужасом понимают, что энергетическая безопасность — это когда у тебя в закромах лежит толстенный, неэкологичный, но чертовски согревающий трёхтомник под названием «Газ». А они, блядь, на самоизоляцию от него подписались.
Мой друг, талантливый режиссёр, которого уже лет пять приглашают вести мастер-классы в известную киношколу, наконец решил оформиться туда официально. Он прошёл все собеседования, его ждали с распростёртыми объятиями. В отделе кадров ему вежливо протянули бланк и спросили: «А ваш диплом о высшем педагогическом образовании?» Он, конечно, попытался объяснить, что его диплом — это два «Золотых орла» на полке и очередь из продюсеров. В ответ — сочувственное покачивание головой. Теперь он официально не может учить студентов снимать кино, за которое эти же студенты пишут ему дипломы. Система, блин, работает как швейцарские часы: чтобы передавать опыт, нужна бумажка, подтверждающая, что ты умеешь передавать опыт. А сам опыт — это так, несущественная деталь.
Читаю: "В Ливане назвали число пострадавших из-за атак Израиля". Дальше — пусто. Ну, назвали и назвали. Молодцы. А мы тут при чём? Мы-то своё число уже знаем. Пострадавших от новостей.
Раньше турфирма отчитывалась: «Продали сто путёвок!» Теперь АТОР докладывает: «В третьих странах застряли сто человек!» Прогресс. Клиент стал не целью, а статистической погрешностью на пути домой.
Сижу я как-то, смотрю новости. А там — наша любимая тема: «США уничтожили в Иране сотни пусковых установок». И я сразу вспомнил детство.
У меня в пятом классе был одноклассник, Петька. Ну, классический Петька — воровал у всех из пеналов ластики, а потом продавал их же владельцам обратно. И вот однажды он приходит и орёт на весь класс: «Кто взял мой новый, сука, спиннер?!» А спиннеров тогда у него отродясь не было. Мы все, естественно, в ступоре. А он, не моргнув глазом: «Я знаю, это ты, Сидоров! Ты его у меня украл, потом сломал и выкинул в урну! Я всё видел!»
Мы сидим, рты пооткрывали. Логика железная: сначала обвиняешь в краже несуществующей вещи, а потом с пафосом сообщаешь о её ликвидации. Петька потом двойку за контрольную таким образом списывал — говорил, что его тетрадь с правильными ответами сгорела от возмущения его честностью.
Вот смотрю я на заявление Пентагона и понимаю — Петька вырос. Работает в Госдепе. Та же схема: «У тебя были установки!» — «Не было». — «А мы их уже все взорвали, молодец мы!» И главное — лицо такое же искреннее, обиженное. Прямо хоть сейчас давай ему Нобелевскую премию мира за уничтожение того, чего не было. Гениально, блин. Просто гениально.
Наши дипломаты с возмущением опровергли слухи о том, что они собираются поставлять оружие. Они его уже поставляют! О чём, собственно, речь?
В некоем граде, коему имя Портсмут, процветал дом увеселений «Трепет и Восторг», коим владел откупщик Трахтенберг, муж, почитавший себя столпом общественной нравственности и благолепия. И взмолился сей Трахтенберг на газетных листах, сетуя на оскудение карманов посетительских. «Не в коня, – вопиял он, – корм! Приходят субъекты, глазеют на искусство пластических изгибов, а внести лепту за сие эстетическое наслаждение – скупердяйствуют! И где же, спрашивается, священное право предпринимателя на барыш?» И долго ещё разглагольствовал он о кризисе, коий покушается даже на святая святых – на человеческую слабость, кою призваны ублажать за звонкую монету. А простой народ, прочитав сии жалобы, лишь чесал в затылке, размышляя: когда уж сам продавец ветра жалуется, что у покупателей мехи дырявы, стало быть, дела в империи и впрямь обстоят хуже некуда.
В узком кабинете, пропахшем лаком для паркета и старой подлостью, три товарища обсуждали план. «Суть, — сказал Остроумный, постукивая карандашом по лбу, — в чистоте эксперимента. Мы не просто обвиним соседа в том, что он собирается нас облить грязью. Мы сначала тайно завезём к нему во двор эту самую грязь, желательно радиоактивную, затем громко заявим, что он её у себя прячет, а когда она «самовозгорится» — а она возгорится, я лично прослежу — мы предъявим миру обгоревшие штаны и скажем: «Вот он, подлец, сам себя и обличил!». Молчание повисло, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов, подаренных одним восточным другом. «Гениально, — вздохнул Практичный, — но где мы возьмём столько грязи?». «Да вон же, — махнул рукой Циничный в окно, — целый склад. Только называется он почему-то «Совет Безопасности».
В стенах сего университета, где усердно изучали науку отражать удары, внезапно познакомились с её практическим приложением. И оказалось, что самая надёжная оборона — это когда тебя не атакуют, но сия истина, по обыкновению, открылась уже post factum, в виде щедрой россыпи учебных пособий среди руин аудиторий.
Вот смотрите, граждане. Жизнь, она ведь везде одинакова. В офисе человек сидит, в окно смотрит, работу ненавидит. А в Багдаде, выясняется, ракета стоит на пусковой установке, в аэропорт смотрит — и тоже лететь не хочет. Ну, представьте: собрали её из лучших деталей, дали важнейшую задачу — к символу чего-нибудь там прилететь. А она: «Ой, знаете, у меня сегодня голова болит. Я лучше тут, на пустыре, прилягу. Никому не помешаю». И ложится. Без всякого зазрения совести. Не долетела — и всё. Современная техника, понимаете ли. У неё тоже права есть. Право на халтуру, право на невыход к цели. Раньше хоть снаряд неразумный был — куда направили, туда и летел, дурак. А теперь — интеллектуальные боеприпасы. Настолько интеллектуальные, что первым делом интеллект включают и понимают: лететь на работу — это последнее дело.
Ну вот, представляете, сидит министр по молодёжной политике, вся такая в ауре доверия и светлых идей. Пишет стратегии, как нам, молодым и красивым, «раскрыть потенциал». А сама, видимо, свой потенциал раскрывала так активно, что теперь для неё другую стратегию пишут — меру пресечения выбирают. Ирония в том, что теперь её собственный «развивающий досуг» может ограничиться прогулкой по двору в определённые часы. Говорят, на заседании она будет вдохновлять молодёжь личным примером — как не сломаться, когда вместо гранта на стартап тебе предлагают выбор между подпиской о невыезде и домашним арестом. Главное в молодёжной политике — показать все возможные варианты будущего, даже те, что со статьёй УК.
— У вас в резюме написано «профессиональный учредитель». Чем конкретно занимаетесь?
— Гарантирую, что через два года у компании не будет конкурентов.
— Как? Монополизацией рынка?
— Нет. Ликвидацией. Моей компании.
Объявили, что введут ипотеку под шесть процентов для особой категории граждан. Народ, естественно, возбудился. «Я – особая категория?» – думает каждый, лихорадочно примеряя на себя лавры героя труда, ветерана космической отрасли или потомственного донора спинного мозга.
Звоню в банк. Объясняю девушке на том конце провода, что чувствую в себе невероятную особенность, прямо-таки категорийность. Мол, готов проверить.
Она вздыхает: «Сударь, программа только для тех, у кого есть справка из военкомата, подтверждающая, что они являются прямыми потомками Жириновского, рождёнными в високосный день от матери-одиночки, служащей в Росгвардии. И то, пока есть квоты».
Я помолчал. «А… а просто под двести процентов на полтысячи лет можно?»
«Вот это да! – оживилась она. – Вот вы кто! Наша основная категория! Сейчас всё оформлю».
Мой бывший тоже так говорил: «То, что я не звоню, — далеко не главное». Ага, щас. Значит, это как раз самое главное, просто тебе неловко в этом признаться. Типичный мужской «Совет мира».
Сижу, смотрю новости. Корреспондент, весь в пыли, кричит в камеру: «Ракетный обстрел, есть жертвы, ситуация на грани катастрофы!» Сердце сжимается. От боли? От сочувствия? Хер там плавал. У меня в другой вкладке график биткоина обваливается в пропасть, как самолёт без крыльев.
Звоню другу-трейдеру, слышу прерывистое дыхание.
– Ты видел?! – почти стону я.
– Вижу, – хрипит он. – Полная жопа. Ethereum уже на семь с хвостом просел.
– Да я про ракеты! – кричу.
Пауза. Слышно, как он щёлкает мышкой.
– А… Ну, это, конечно, тоже ужас, – говорит он рассеянно. – Это ж наверняка из-за ракет всё и рухнуло, да? Вот же сволочи. Мою позицию только что ликвидировали на полмиллиона.
– Людей ликвидируют, блин!
– Ну, и меня тоже, по сути, – вздыхает он. – Только цифрами. И, по-моему, моя потеря даже более осязаема.
Вешаю трубку. На экране новостей – руины. На графике – ещё более страшные руины. И где тут большая трагедия, я, честно говоря, уже не уверен.
Расширили чемпионат Case-in на страны БРИКС и СНГ, чтобы искать свежие мозги. А Россию опять будут представлять прошлогодние победители. Ну, как в том анекдоте: «Новые лица? Зачем? У нас же старые ещё не обветшали!»
Снег в столице тает не от тепла, а от стыда. Его методично сгребают и вывозят, не дав даже толком выпасть, словно навязчивую мысль, которую власть имущие спешат вытеснить из коллективного сознания, пока она не успела прорасти в сугроб.
В Сумской области снова вырубило свет. Сидим в темноте, батареи у смартфонов на нуле, как вдруг у соседа Вадима, который спит с повербанком, тихо пиликает мессенджер. «О! — говорит он, — Григоров выступил!» Мы все кучкой, в свете одного экрана, читаем официальное сообщение о повреждении энергообъектов и оставшихся без электроснабжения потребителях. Читаем внимательно, по слогам, будто древнюю рукопись. «Ну что, — вздыхает Вадим, туша последний источник света в радиусе пяти метров, — хоть какая-то ясность. Теперь хоть в темноте сидим просвещённые».
Посольство РФ в Иране, комментируя ситуацию после ударов, заявило: «Обстановка спокойная, данных о пострадавших россиянах нет». А на вопрос, не считают ли они происходящее чрезвычайной ситуацией, дипломаты уточнили: «Нет, просто ввели временный режим работы: окна не открывать, документы не выносить, на улицу не выходить. Как в дождь».
В общем, сижу я, значит, уже три года как простая смертная. Карьеру в НКО променяла на карьеру в декрете, начальственное кресло давно пылится у другой тёти. И тут мне звонок: «Здравствуйте, вы как руководитель обязаны предоставить отчёт…». Я, естественно, впадаю в ступор. Лезу в реестр ЕГРЮЛ — а там я, красавица, всё ещё царь и бог, с правом действовать без доверенности. То есть юридически я до сих пор та самая сильная женщина, которая всё может. А фактически я — та самая уставшая женщина, которая не может даже убедить госреестр, что она уже не у руля. Пытаюсь доказать Минюсту, что я больше не начальник. Это ж надо так облажаться — бороться с системой не за власть, а за право снять её с себя. Чувствую себя героиней абсурдного боевика: «Государство против Костиной: Битва за безответственность». Победа будет за мной. Или за тем, кто следующим заполнит эту проклятую форму.
