Моя подруга Лена, лингвист, узнав, что в Госдуме законы о языке сверяют со словарём Даля, испытала когнитивный диссонанс. «Это как если бы я, планируя отпуск, вместо навигатора открыла атлас 1854 года, — сказала она, задумчиво хрустя чипсами. — Смотрю на маршрут: «Далее проследовать мимо дуба разбойника Кудеяра, свернуть налево у болота, где водятся кикиморы, и, не доходя до селения, где девки гадают на венках, спросить путь у ямщика». А потом удивляться, почему вместо курорта «всё включено» я в лучшем случае окажусь у бабки-знахарки с подозрительным отваром от сглаза и порчи». Мы молча допили вино. Жизнь — она, блин, такая: пытаешься сформулировать современный закон, а тебе в ответ — «не шуми, душечка, как пройдёшь кикиморье, так и поговорим».
Вся российская сборная на Играх-2026 была, как выразился один спортивный чиновник, «сжата до точки». И вот эта точка — лыжница Непряева — вышла на старт заключительной гонки. На неё смотрела вся страна, вся её история и география. Она думала: «Сейчас главное — не упасть». А потом подумала: «Хотя, чёрт, если упаду — это будет самый российский финиш за всю историю Олимпиад».
Мой друг Серёга — чемпион России в тройном прыжке. Сидим, пьём пиво после тренировки. Он смотрит куда-то за горизонт и говорит: «Знаешь, я всю жизнь мечтал об Олимпиаде. Представляю: стадион, тишина перед разбегом, флаг…» Я киваю, проникаюсь. Спрашиваю: «И как продвижение к мечте?» Он оживляется: «Отлично! В прошлом месяце в Южно-Сахалинске я выполнил норматив!» «На Олимпиаду?» — уточняю я. «Нет, блин, — машет он рукой, — это же промежуточный этап. Я выполнил норматив на мировое первенство в помещении. В Польше». Я молча допиваю пиво. Мечта о стадионе с флагом как-то сразу съёжилась до размеров спортзала где-то под Варшавой. А ведь это и есть настоящий спортивный путь: сначала прыгнуть в Польшу, а уж потом, глядишь, и до мечты допрыгаешь. Если, конечно, не заблудишься в раздевалке.
Сижу я, значит, пытаюсь вникнуть в новость. Президент поручил провести мониторинг назначения пособий многодетным. Мониторинг, Карл! Словно это не соцзащита, а центр управления полётами. Я представила себе эту картину: в бункере, под зелёными лампами, сидят серьёзные люди в пиджаках и смотрят на экраны, где мигают точки: «Внимание! В Нижнем Зажопинске Иванова Мария Петровна подала заявление на третье пособие! Запускаем протокол проверки! Всем бодрствовать!». А потом они докладывают наверх: «Товарищ Верховный Главнокомандующий, операция «Пеленки-2024» проходит в штатном режиме, все выплаты назначены, как и положено по закону, который приняли, когда вы ещё премьером были». И я вдруг поняла, в чём системный сбой. Чтобы обычная госмашина просто ЖРАЛА, как положено, а не делала вид, что она на диете, нужен личный приказ самого главного по кормёжке. Это как если бы я мужу поручила мониторинг мытья посуды. Результат будет тот же — громкое поручение и тихая, едва уловимая ложь.
Сенатор Рубио заявил, что секретная операция США устраняет иранские угрозы. Теперь главная угроза секретности — это сам Рубио. Операция по его устранению пока не запланирована.
Сидим с женой, читаем новости. «Смотри, — говорю, — на Чукотке самая высокая средняя пенсия в стране!» Жена загорается: «Всё, продаём квартиру, переезжаем! Буду, как та бабушка в рекламе, на эти деньги каждый день новую шубу покупать!»
Объясняю ей терпеливо, как ребёнку: «Дорогая. Там, где такая пенсия, шуба — это не роскошь, а средство выживания. И купить её можно в одном магазине, который называется «Всё». Рядом с отделом «Остальное». И новый телевизор ты там будешь смотреть всего на двух каналах: «Метель» и «Ещё метель».
Помолчала. Потом вздохнула: «Значит, опять в одни и те же шубы одеваться. И на дачу не съездишь. Скукота. Ладно, вари борщ». Вот и вся пенсия мечты.
Наш МИД заявил, что никакого удара по больнице не было. А если и был, то это пиздец, какие подлые эти американцы с израильтянами.
Сижу, читаю новости. Пишут, что в ОП предлагают предупреждать комментаторов в интернете о риске суда. Типа, перед тем как написать «власть — говно», должно всплывать окошко: «Осторожно, ваше мнение может быть признано экстремизмом».
Я представил эту систему. Захожу на форум, пишу: «Ну и дурацкая же у нас погода...» И тут — бац! — красная табличка: «ВНИМАНИЕ! Критика климатических условий может быть расценена как подрыв основ конституционного строя и неуважение к циклонам, действующим в интересах государства. Статья 280.1».
Звоню отцу, делюсь абсурдом. Он молчит секунд десять, а потом говорит: «Сынок, а помнишь, как ты в шесть лет на заборе написал „Паша — козел“? Вот если бы тогда тебе выдали предупреждение „Осторожно, надпись может привести к дисциплинарной ответственности в детском саду“, может, и не пришлось бы мне извиняться перед родителями этого Паши. Они, блять, адвокатами оказались».
Вот и вся борьба с причинами. Не Пашу воспитывать, а забор маркировать.
В Кузбассе впервые выбрали самый заботливый отряд волонтёров. Проголосовали почти шесть тысяч человек. То есть, как обычно, пришла одна бабушка, за неё — её коты, и ещё пара участковых с мобильниками.
Сижу, смотрю новости: где-то на Ближнем Востоке эскалация. Открываю приложение ЖКХ — а у меня тут, блин, персональная эскалация. Снаряды не долетают, а счёт за отопление — вот он, бьёт прямой наводкой по бюджету.
И снова он летел на Москву — этот старый жук с камерой вместо глаз. Не за смертью, нет. За смыслом. Чтобы, вспыхнув в небе салютом из чужих ракет, на миг стать ярче всех окон в офисных башнях, куда он так стремился. Вот она, вертикаль: из серой безликости — в огненную краткую заметку в сводке. Мечта гастарбайтера.
И вот, глядя на карту мира, испещрённую свежими границами, старый геополитик вдруг осознал: предательство — это когда твой собственный зеркальный двойник, ухмыляясь, показывает тебе изнанку твоих же принципов. А двойные стандарты — это всего лишь одна чаша весов, которую ты когда-то самолично оторвал.
Объявив в спокойнейшей волости об угрозе атаки воздушных гадов, градоначальник, для верности, предписал мужикам варить пельмени исключительно в противогазах, дабы вражеская начинка не проникла в народные утробы.
Вот, граждане, смотрю я на новости. Опять Фонд развития промышленности Крыма докапитализируют. На семьсот миллионов. До 2030 года. То есть задача у фонда — деньги привлекать. А результат его работы — деньги ему привлекают. Постоянно. На годы вперёд. Он как тот человек, который устроился на работу, чтобы зарабатывать, а первым делом требует у начальства аванс на десять лет вперёд — на покупку костюма, чтобы в офис ходить, и на проездной, чтобы до офиса добираться. А когда его спросишь: «Ну, а когда же ты, собственно, работать начнёшь?» — он, не моргнув глазом, отвечает: «В 2031-м. Как оборотные средства пополним». И главное, все довольны: фонд — план выполнил, власти — отчитались. А промышленность… промышленность, как читала газеты в 1975-м, так и читает. Только уже не как источник информации, а как подстилку, чтобы на сырой земле не сидеть. Вот такой у нас прогресс.
Иранцы, нанося удары по шести объектам США в четырёх странах, впервые за десятилетия почувствовали себя клиентами американской военной логистики: такой плотный охват и экономия на бензине.
В граде Глупове, как известно, зима наступает ежегодно и совершенно внезапно, застигая врасплох градоначальнический ум. Посему, дабы оградить обывателя от пагубных метелей, был учреждён Комитет Высшего Снегоотведения. Сей Комитет, не покладая рук, непрерывно мониторил состояние белого покрова, составлял реляции о его коварной рыхлости и, скрепя сердце, издавал регламенты по его поэтапному устранению. Народ же, сей вечный зритель героических усилий, наблюдал, как отборные бригады сражаются с сугробами лопатами, словно с живой силой неприятеля, и дивился мудрости начальства, ибо снег, по глубокому убеждению Комитета, должен был убираться не абы как, а в строгом соответствии с утверждённым планом, коий, впрочем, вечно отставал от стремительного наступления новых осадков. И так продолжалось до самой весны, которая, будучи существом бесцеремонным и не читающим регламентов, решала проблему одним махом.
Моя жена, увидев в новостях сводку про поиски девочки с собакой в Смоленске, обернулась ко мне с таким лицом, будто я лично виноват в утере боевого отряда спецназа.
— Ты представляешь, — говорит, — МЧС, СК, полиция, добровольцы... Целая оперативная группа! А наш-то где?
Я покосился на балкон, где наша такса Джесси, как обычно, смотрела на голубей с видом Наполеона на Эльбе.
— На балконе. С утра.
— Нет, серьёзно! — жена уже хватает телефон. — Гулял с ней в семь, сейчас десять! Три часа! В лесопарке! Могла упасть в овраг, прибиться к бродячей стае, её могли похитить для опытов!
Я попытался вставить слово, что Джесси весит восемь килограммов и её главный жизненный интерес — сосиска, но меня уже не слушали.
Через полчаса в дверь позвонили. На пороге стоял сосед дядя Миша в растянутом свитере.
— Вы, — говорит, — собаку не теряли? Рыжая, злая, на поводке?
— Наша! — взвыла жена. — Где она?!
— Да внизу, у подъезда. С шестого этажа Катькина мопсиха на неё с балкона гавкнула, так ваша тварь с места не сдвинется уже сорок минут. Сидит, смотрит на балкон, ждёт, видимо, когда та спустится для дуэли. Просто обойти не могу — рычит, сволочь.
Жена выдохнула. Потом посмотрела на меня и выдала:
— Ну что, вызываем МЧС, чтобы развели враждующие стороны, или сам спустишься, герой?
Сидим с Саньком на кухне, он тычет мне в телефон новость: «Слышь, «Почта России» марки с гербом и флагом выпустила! Тираж — 2,6 ляма!». Я, поперхнувшись чаем, спрашиваю: «И чо?». «Да так, — говорит Санёк, — просто если эти марки на конверты наклеить и они куда-то реально дойдут, то это будет не филателия, ёб твою мать, а документальное подтверждение существования чудес. Нам бы одну такую для коллекции». Я думаю, а куда её клеить-то? На заказное письмо в собственный подъезд? Чтобы шанс чуда увеличить.
Смотрю, наша теннисистка после поражения американке рыдает так, будто не мяч за линию выбила, а карту родины испортила. А потом понял: для неё сейчас это, наверное, одно и то же.
У нас в семье все дипломаты. Вчера жена заявляет: «Переговоры о твоём отпуске провалились из-за твоего намерения провести его на диване». Я в ступоре. Тут тёща, которая у нас глава семейного МИДа, спокойно так за чаем роняет: «А что? Право мужа обогащать свой отдых лежа — неотъемлемо». Я сижу, смотрю на них и понимаю всю суть мировой политики. Когда твоя главная союзница признаёт законным то, из-за чего, по словам противника, всё развалилось. Остаётся только молча кивать и надеяться, что они там между собой договорятся, пока ты лежишь на этом самом диване.
