Граждане! Наш человек всегда найдёт врага. Не там, где он прячется, а там, где его удобнее искать. Вот, к примеру, прокурор Тарногского района. Сидит, понимаешь, человек, читает газету. Видит: «Продаётся футболка «арестантская». И всё. Тихо. Спокойно. Никто не грабит, не убивает. Но нет же! Вскипает в нём душа борца! Не может он пройти мимо такого вопиющего безобразия! Это ж надо – футболка! С надписью! Преступная, понимаете ли, субкультура! Не сам преступник опасен – упоминание о нём! На майке! Вот она, коррозия общества – хлопок с набивным текстом!
И понеслось: заявление, иск, суд, заседание. Государственная машина, скрипя всеми шестерёнками, давит бронебойным катком… футболку. Потратили время, бумагу, нервы. Победили. Страница запрещена. А преступник? А преступник, граждане, ходит. Наверное, в обычной футболке. Без надписи. И смеётся.
Госдума приняла обращение к Бундестагу и, для ясности, ко всей Германии. Это как отправить жене смс: «Дорогая! И тебе, которая это читает».
В Пентагоне состоялось чрезвычайное совещание. Генерал с лицом, как у выгоревшего пергамента, тыкал указкой в схему авианосца стоимостью в бюджет небольшой планеты.
– Господа, – сипел он, – «Джеральд Р. Форд» – это плавучий суверенитет, летающая демократия и ходячая санкция! Но разведка доложила: у них есть… – он сделал драматическую паузу, – ракеты. Которые летят. И которые, теоретически, могут попасть.
В зале повисла тишина, которую можно было резать на канапе.
– Позвольте, – поднялся молодой аналитик, – но разве не для борьбы с их ракетами мы и строили эти плавучие небоскрёбы?
Генерал тяжело опустился в кресло.
– Сынок, мы строили их, чтобы они боялись. А теперь, получается, боимся мы. Это называется стратегический паритет, или, на военном жаргоне, полная жопа.
Сижу я, значит, на кухне, пытаюсь составить бюджет. Муж спрашивает: «Ну что, как наши дела?» Я ему: «Дела, как в Оренбуржье с высшим образованием. Своих мозгов не хватает, так я предлагаю сестре из Алма-Аты официальный контракт заключить, чтобы она ко мне раз в неделю приезжала и мои же собственные мысли мне вслух зачитывала. За еду и общежитие в виде моего дивана». Он хмыкнул: «Гениально. Проблему не решаем, но процесс оформляем красиво». «Ага, — говорю, — и отчёт потом напишем, что мы не бездельничали, а международное сотрудничество наладили. Четыре тысячи сестриных визитов в год!» Выпила кофе и поняла, что я не финансист, я — гений бюрократической мысли. Главное — не производить, а грамотно импортировать. Хоть студентов, хоть идеи, хоть готовность жить в этой реальности.
Вчера вечером мы с соседом Геннадием Семёнычем, сидя на лавочке у подъезда, приняли историческое решение. Нас, как ты знаешь, выгнали из общего чата «Наш дом» за то, что я выложил мем про тёщу, а он — длинную голосовую тираду о сортах картофеля. А в субботу на шашлыки к Сергею Петровичу не позвали. Обоих.
— Значит, так, — сказал Геннадий Семёныч, с достоинством отряхивая с куртки крошки от батона с чесноком. — Мы более не являемся частью этой прогнившей, однополярной системы соседских посиделок, где всё решает мнение жены Сергея Петровича о маринаде.
— Верно, — поддержал я, чувствуя груз ответственности. — Мы основываем новый, суверенный и многополярный формат мужского общения. Где каждый полюс — сам себе хозяин. И шашлык жарит когда хочет, и про тёщу говорит что хочет.
— Абсолютно справедливо, — кивнул сосед. — И первое заседание нашего клуба «Два полюса» состоится прямо сейчас. У меня есть палка колбасы и бутылка «Беленькой» с прошлого Нового года. Идём ко мне. На балкон.
— Это гениально, — сказал я. — А то их шашлыки… скучные уже. Совсем. И мясо у них… недомаринованное. Сознательно недомаринованное, я считаю.
Три дня в Шереметьево стоял кромешный ад. Ураган, отмены, толпы людей, которые уже начали формировать первобытные племена у стоек регистрации. Я, как и все, пялился на табло, где рейсы один за другим меняли статус на зловещее «DELAYED» или просто тухли, как лампочки в подъезде.
И вот на третий день, когда в зале уже пахло отчаянием и несвежими круассанами, на табло вспыхнуло чудо: «ПРИБЫЛ. EY843. АБУ-ДАБИ». В зале повисла тишина. Потом начался ропот. Абу-Даби? Там же солнце, пальмы, сорок градусов в тени и никаких, блять, ураганов.
Первым вышел пассажир этого легендарного рейса — мужчина в шортах и гавайской рубахе, с сияющим от загара лицом. На него смотрели как на посланца с того света. Одна бабушка, три дня ночевавшая на катке из чемоданов, не выдержала и спросила: «Сынок, ну как вы там? Боролись со стихией?»
Мужик снял солнцезащитные очки, медленно вытер лоб платком и вздохнул так, будто только что отгребал тонны песка.
— Вы не поверите, — сказал он с искренней усталостью в голосе. — Эти трое суток в баре отеля… Бесконечные мохито, вид на Персидский залив, ожидание звонка из аэропорта… Это был самый суровый тест на прочность в моей жизни. Я чуть не сорвался и не пошёл на второй круг по «шведскому столу». А вы тут как?
Сидим мы как-то на продлёнке, лепим из пластилина. Ну, воспитательница наша, Алла Витальевна, ходит, смотрит. Подходит к Лёшке:
— О, Лёша, что это у тебя? Динозавр?
— Не-а, — говорит Лёха, — это дракон с тремя головами.
— Замечательно! А у тебя, Света?
— Принцессу леплю, — скромно так отвечает.
— Красиво! — Алла Витальевна довольна. Ко мне подходит. А у меня на парте нечто бесформенное, цветастое. Она смотрит, морщится.
— Вовочка, а это... что? Абстракция?
Я вытираю руки о штаны, смотрю на неё честно.
— Это, Алла Витальевна, концептуальная инсталляция «Райский сад».
— Ой, как интересно! — у неё глазки загорелись. — А где же сам сад?
— Да вот он, — тычу пальцем в пластилиновый ком. — Всё внутри. Я, можно сказать, слепил грехопадение в миниатюре.
— И где Адам с Евой?
— Так они ж нагие были, — объясняю я. — А пластилиновые голые человечки — это уже, считай, порнография. Мне мама не разрешает. Так что я слепил то, что было ДО. Змея-искусителя.
Она наклоняется, всматривается.
— Вовочка... Это же просто... колбаска какая-то.
— Ну да, — киваю я. — Змей-то был. А потом Ева взяла яблоко. И всё пошло по пизде. Вот я это самое яблоко и леплю. Пока только черенок получился.
Человек — странное создание. Он может годами прятать в подвале диковинный аппарат, шипящий и мигающий синим светом, и на все вопросы соседей лишь загадочно улыбаться: «Молитесь, братья, это — тайна». А когда какой-нибудь особенно ретивый сосед всё-таки запустит в тот подвал кирпичом, хозяин выскакивает на улицу с лицом, полным праведного гнева, и начинает стучать в двери всех остальных: «Вы только посмотрите! В мой святой, мирный подвал, где я лишь медитирую над… э-э-э… просветлением урана… кинули кирпич! Где же справедливость, где же уважение к частной собственности?» И стоит там, в пыли и осколках, требуя международного расследования инцидента, под мирное, сугубо духовное шипение на заднем плане. Все молчат. Потому что смешно спорить с тем, кто свято верит, что его личный адский котёл — это просто скромная домашняя молельня.
Звоню я как-то в турфирму, узнать, сколько наших в Дубае. Мне оператор этаким голосом вселенской усталости говорит: «Ну, Сергей, от ста до ста пятидесяти тысяч. Плюс-минус». Я спрашиваю: «Плюс-минус что? Десять тысяч?» А он вздыхает: «Плюс-минус один рейс Москва-Шарджа. Пока мы с вами говорим, блядь, три самолёта сели, а один взлетел в Казань с полными баками и пустым кошельком. Я вам сейчас цифру скажу, а через секунду она уже неверная. Это как пытаться посчитать тараканов на кухне, когда свет выключен, а они ещё и нахуй разбегаются».
– Число эвакуированных изменилось! – торжественно заявил диктор. – Раньше оно было одним. Теперь – другим. Вся страна замерла, осмысливая эту хуйню.
Жена объявила в доме политику вооружённого нейтралитета. Ремень от моих брюк она прибила гвоздем к стене как символ, но при этом сама вступила в альянс с тёщей и дочерью для создания единой системы ПВО против моих поздних возвращений. Защищается, но так, чтобы я не подумал, что она защищается.
Китай сделал грозное заявление о ядерной программе Ирана. Это как если бы вор в законе, сидящий в тюрьме за убийство, читал лекцию новичку: "Слышь, пацан, резать — это нехорошо. Надо душить. Некультурно".
Въехав в Белый дом, новый градоначальник немедля учредил комиссию по искоренению заморской напасти — импорта. А дабы мысль сия не осталась праздной, повелел обложить оный пошлиной в 15%, дабы доход в казну шёл. Особливо с тех товаров, кои испокон веков изготавливались на его собственных мануфактурах в землях варваров.
— Мы точечно уничтожили командный центр и средства связи разведки! — А они что, в ответ? — Да так, по-террористически... по нашим командным центрам и средствам связи.
Сидим с женой, строим бюджет на будущее. Она говорит: «Вот в 2026 году надо будет крышу менять, давай уже сейчас откладывать». Я ей: «Дорогая, ты гений! Надо не просто откладывать, а сразу всю сумму выделить и перевести кровельщику Серёге! Пусть он её на проценты в рост пустит, а через полтора года приедет и черепицу привезёт. Главное — чтоб квитанцию нам сейчас прислал, для отчётности». Она смотрит на меня как на идиота. А я открываю новости, где власти 43 ляма субсидируют на авиарейсы в 2026-м, и показываю ей. Мол, видишь? Я не идиот. Я — стратег. Просто работаю не в том месте.
«Погодные условия не препятствовали выполнению плановых учебно-тренировочных полётов», — гласит официальное сообщение. И это чистая правда. Погода действительно не мешала. Мешало всё остальное.
Вбухали в «слабые» регионы тридцать миллиардов. Теперь они не слабые, а хронические.
Два пацана сидят у костра, жгут старую покрышку. Вдруг — наряд Росгвардии. Один другому шепчет: «Слышь, нам теперь по девять лет светит». «За покрышку?» — «Нет, дурак. По версии следствия, мы по указке Киева стратегические запасы резины в Украину отправить хотели. Диверсия».
В Барнауле, как известно, культурная жизнь бьёт ключом. Открылся новый центр духовного и физического возрождения личности «Путь к свету». Пациентов, страждущих избавиться от пагубных пристрастий, лечили строго по авторской методике. Первый этап — глубокая интроспекция и исповедь. Второй — арт-терапия: пациенты рисовали свои страхи акварелью. Третий, ключевой этап, назывался «Фармакологическая конфронтация с демоном». Суть была в том, чтобы дать пациенту в руки его главного врага, дабы он, так сказать, посмотрел ему в глаза и осознал всю пагубность. «Вот ваш демон, — говорил врач, вручая заветный пакетик. — Подержите, почувствуйте его губительную ауру. А теперь мы его у вас выкупим для последующего ритуального уничтожения. По себестоимости, разумеется». Силовики, нагрянувшие с проверкой, методичку прочли и долго смеялись. А потом арестовали весь творческий коллектив. Главного врача взяли с поличным — он как раз вёл семинар «Экономика осознанного потребления: почему выгоднее покупать оптом».
В некотором градоначальстве, озабоченном искоренением крамолы, случилась великая дилемма. Ибо с одной стороны, все начальственные циркуляры, окрики и благие пожелания народу уже который год летели по воздушным телеграфным проводам, что весьма споро и удобно. А с другой — провода сии, по мнению мудрейших свинцовых умов, сами по себе стали рассадником вольнодумства, ибо по ним, окромя циркуляров, мог пролететь и вздорный свист.
Долго думали градоначальники и надумали реформу: признать телеграфную сеть делом подозрительным и вредоносным, дабы оградить обывателя от пагубных токов. «Но как же тогда начальственные предписания доносить?» — осмелился спросить мелкий чиновник. «Дурак! — прогремел депутат Свинцов. — Для сего есть испытанный способ: нарочный с бумагой. А телеграф, ежели в месячный срок не исправится, объявим вне закона и будем ловить его щипцами, как таракана!»
И поныне нарочный, запыхавшись, бегает из палаты в палату, разнося указы о вреде скорости, а градоначальники, тайком от самих себя, продолжают шептаться по тем же проводам, кои завтра, быть может, и впрямь станут экстремистскими.
