Ну что, друзья, как вам наша метеослужба? Говорят, дождь — а светит солнце. Сулят минус двадцать — получай плюс пять. Но вы не думайте, что они везде такие раздолбаи. Оказалось, есть сфера, где их прогнозы — просто эталон точности и исполнения. Бюджетные миллионы. Там они с уверенностью в 146% предсказывают, куда и когда эти миллионы упадут. Прямо в карман. И, что характерно, никаких осадков. Вот только один косяк вышел — они своего ареста на две недели раньше, чем по плану, не спрогнозировали.
В градоначальстве города З. случилась великая реформа поискового дела. Умудрённый опытом градоначальник, рассудив, что искать утопающих — дело хлопотное и не всегда успешное, издал мудрейший указ: поиски прекратить, а считать утонувших найденными по умолчанию, дабы статистика не портилась. И лежало бы тело несчастного отрока в студёной воде, как некий административный секрет, покуда не пропало бы вовсе, обратившись в теорию вероятности. Но нашлись в том городе странные люди — добровольцы, кои, по глупости своей, не читали указа и, к величайшему конфузу начальства, отыскали ребёнка, предъявив осязаемое доказательство вопиющей неэффективности реформы. Градоначальник же, лишь вздохнув, велел занести их в список утонувших — для порядка.
Ну вот, граждане, дожили. Раньше экстремист — это был человек с бородой, в папахе и с криками. А сейчас экстремист — это человек с тележкой, в кроссовках и с молчаливой, сосредоточенной злобой в глазах. Шёл за колбасой, а оказался в базе. Выбирал между «Докторской» и «Сервелатом», а вёл подрывную деятельность. Футбольный клуб его победил — это вербовка. Скидка на гречку — это финансирование. Карта лояльности — это членский билет, а кассирша, пробивающая тебе акционный сыр, — несомненно, связная. И стоило только суду это мудро признать, как восемь миллиардов тут же, как по волшебству, перекочевали в доход государства. Удивительная вещь — жизнь! Нашли, наконец, самую опасную антигосударственную организацию. Она, оказывается, не в подполье, а в каждом дворе. И её главный лозунг не «Смерть!», а «По акции!».
Сижу, значит, планирую отпуск. Хочу на Кубу, к нашим, так сказать, в геополитическую теплоту. Открываю сайт авиакомпаний. А чтобы добраться от наших до наших, предлагают лететь через тех, кто нас на каждом углу кроет. Через Панаму и Мексику. Это как если бы ты, чтобы перейти из своей кухни в свою же спальню, вынужден был обходить квартиру через балкон соседа, который тебя ненавидит и уже три раза вызывал на тебя участкового. Идёшь такой по его балкону, вежливо улыбаешься, а он из-за шторы бурчит: «Опять эта русская по моей геополитической жилплощади шляется!» И бросает тебе санкционный круассан.
Вот, понимаешь, история. Сидят эти британские нефтяные лорды из Shell в своих стеклянных небоскрёбах и двадцать лет всем рассказывают, что газ — это просто товар, бабки, циферки в отчёте. Продают его, жгут, по трубопроводам гонят. А газ-то, оказывается, характер имеет. И память. И когда ураган на Катар налетел, он не просто так дул. Он прицельно зашёл на их завод Pearl и давай его молотить, да ещё в самый момент, когда они там какую-то сверхприбыльную партию для Европы готовили. Типа: «На, получай, сука, за потребительское отношение! Я тебе не ресурс, я — стихия!». Ирония, блять, в том, что теперь им ремонтировать завод придётся, сжигая в генераторах тот самый газ, который из-за характера и обиделся. Круг замкнулся, пидарасы.
Сидят два депутата, один говорит другому:
— Слушай, идея гениальная. Мигрантов, которые в подвалах живут, — депортировать!
— Офигенно! А кто будет жить в этих подвалах?
— Ну... следующие мигранты. Но это уже не наша проблема, мы-то закон приняли. Главное — безопасность.
— А арендодателей, которые эти подвалы сдают, штрафовать будем?
— Ты что, с ума сошёл? Это же наш электорат! Они нам эти подвалы под камеры хранения для бюллетеней сдадут. Борьба с последствиями всегда прибыльнее, чем с причинами. Причины — это как сын маминой подруги, а последствия — как наш стабильный доход. Понял? Иди, кстати, проверь, свободен ли мой подвал на Тверской — там у меня гастарбайтеры штукатурку сдирают перед сдачей новым... тьфу, перед депортацией старых.
Сидят три мужика в запертом чулане. Духота, жара, пахнет мышами и отчаянием. Один, потный, и говорит: «Так, пацаны, ситуация хуёвая. Давайте скоординируем наши запасы кислорода и наладим циркуляцию между нашими лёгкими!». Второй, уже синеватый, поддакивает: «Верная мысль, Петя! Создадим общее дыхательное пространство! Снизим транзакционные издержки на вдох-выдох!». Третий молчал, молчал, да как рявкнет, сорвавшись на хрип: «Блядь, так вы форточку-то откройте! Или хоть дверь взломайте! А не друг у друга последний глоток по трубочке перекачивать!». А они ему, с умным видом вытирая пот со лба: «Не морской порт, не предлагай. А по поводу форточки — вот как раз трубопровод для её проветривания и согласовали. Начнём копать с двух сторон, встретимся к 2030-му».
Сидим с женой на кухне, пьём чай. Вдруг вой сирен — опять эти иранские приветы. Уже даже не вздрагиваем. Жена отхлёбывает из кружки и спрашивает, как будто про погоду:
— Слушай, а в подвал нам новую тумбочку взять? А то старая шатается.
— Какая на хрен тумбочка, — говорю, — там у нас бомбоубежище, а не филиал ИКЕИ!
— Ну вот, — вздыхает она, доставая из кармана халата рулетку. — Опять ты со своими преувеличениями. Месяц назад прятались — я там полочку приметила, удобную. Пока ты геройски окна скотчем заклеиваешь, я схожу, замерю. И прихвачу-таки эту шаткую тумбочку — пока мужчины войну ведут, женщине хоть какой-то порядок наводить надо.
Всю жизнь нас от поезда отделяла лишь тонкая жёлтая полоса и собственный здравый смысл. И мы падали. Теперь нас от поезда отделяет слой бронестекла, призванный защитить нас от нас же самих. И оно трескается от напряжения — быть между нами и нашей судьбой. Так прогресс и движется: сначала он оберегает нас от опасности, а потом — от возможности куда-нибудь уехать. Теперь дверь стоит, вся в паутинке трещин, как карта метро, нарисованная судьбой, и пропускает только взгляды. Зато безопасно: ни тебя на рельсы, ни поезда к тебе. Полный тупик.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор с придыханием вещает: «Очередной опрос показал, что 81% россиян доверяет президенту!»
Жена наливает чай, вздыхает:
— Интересно, они хоть одного живого человека находят для этих опросов? Или просто рисуют в экселе?
— Ну как же, — отвечаю я. — Мне вот вчера звонили.
— Серьёзно? И что спросили?
— Спросили: «Одобряете ли вы деятельность президента?» Я сказал: «Одобряю, одобряю, только отстаньте».
Вешаю трубку, а жена смотрит на меня и говорит:
— Значит, в статистику мы попали. А теперь иди мусор выноси, наш 81%.
Пришла как-то полная женщина на передачу «Жить здорово!», а Малышева вместо тонометра взяла в руки томик Достоевского. «Дорогая моя, – говорит, – ваш профиль – явный портрет Собакевича, а пульс стучит, как молоток Раскольникова. Прогноз неутешительный: либо инсульт на почве «Братьев Карамазовых», либо инфаркт от «Идиота». Лечение одно: сжечь на хрен все булочные в радиусе километра и читать только лирику Фета – она воздушная». Женщина в слезах. А за кадром продюсер лихорадочно искал в студийной аптечке томик Чехова – вдруг поможет.
Вот смотрю я на всю эту европейскую санкционную возню. Там комиссии заседают, меморандумы на веленевой бумаге пишут, печати из горного хрусталя ставят. Целый аппарат тысячу евро в час стоит, чтобы какому-нибудь журналисту бумажку с гербом вручить: мол, ты теперь у нас в списке нехороших, и тебе даже банан в «Ашане» не продадут. Титанический труд! А в ответ — не многостраничный юридический ответ, не иск в Страсбург. Одна цитата в телеграме из нашего старого кино. И всё. Вся эта многовековая бюрократическая махина, которая ещё на инквизиции тренировалась, натыкается на простой, как лом, принцип. И замирает, потому что её главный козырь — папка с тремя нотариальными заверениями, а у оппонента — правда. И он только что всем об этом напомнил.
И вот сидят они, мудрецы в каменных стенах, и всматриваются в цифры, как монахи в древние свитки. Ищут траекторию. Траекторию ключевой ставки. Словно это не процент годовых, а путь кометы в ночном небе. «Уточним в апреле», — вещают они рынку, а рынок, как пёс умный, лишь ухом поводит. Вся наша жизнь — такое вот опорное заседание. Собираем совет директоров своей души, чтобы решить: куда направить курс надежд? Вверх? Вниз? Оставить без изменений? И всегда находится свой внутренний Набиуллина, которая, почесав затылок, объявляет перерыв до лучших времён, а сама крадётся к холодильнику за последней банкой крабовых палочек — ибо в условиях нестабильности это единственный актив, чья ликвидность не вызывает сомнений.
Сижу, читаю новость, что вузам дали задание к 2026 году полностью обновить программы. И меня накрывает такая знакомая женская паника. Это ж как у меня в пятницу вечером: «Так, до понедельника надо пересмотреть всю жизнь, похудеть, выучить испанский и найти смысл бытия». А в воскресенье в 23:58 я просто меняю аватарку в инстаграме и пишу «начало новой эры». Вот и они к апрелю 26-го, блин, просто впишут в старый учебник по сопромату фразу «используйте ChatGPT ответственно», добавят в программу пару вебинаров про осознанность и отчитаются. Реформа готова, можно расходиться. А потом выяснится, что главный эксперт по обновлению — это тот самый чат-бот, который всё и придумал.
Сидят два олигарха в бане. Один, весь в золотых цепях, говорит другому: "Слушай, я тут подумал — маркетплейс бы купить. Серьёзная тема, перспективная". Второй хмыкает, парится веником: "Ну и что, продаётся что-нибудь?" "Да нет, — машет рукой первый, — нихрена не продаётся. Но я же заинтересован! Я же готов! Как только появится — я сразу в деле!" Второй берёт пиво, отхлёбывает, ставит банку на полку, смотрит на него и говорит: "Я тоже, кстати, заинтересован. Твой банк купить. Как только тебя в нокаут шарахнет или в окно попросят — я сразу заявку подам. Держи в курсе".
Сижу я в этом вашем Доха-сити, понимаешь? В лобби отеля, где один фондю-бар стоит как моя прошлая зарплата. Звоню подруге, вся на нервах.
— Алё, я тут в заложниках у роскоши! Рейс сдвинули, приложение авиакомпании глючит, я, блин, не знаю, вылечу я сегодня или нет!
Она молчит, потом:
— Стоп. Ты где конкретно?
— Ну, в отеле. У бассейна с подогревом. Официант мне уже третье мохито подносит, я уже извиняюсь, что столько бесплатных орехов съела... А он мне ещё и финики в золоте на пробу принёс!
Долгое молчание. Слышно только, как у неё в маршрутке кто-то чихает.
— Знаешь что, — говорит она ледяным тоном. — Напиши в поддержку, что у тебя форс-мажор: финик застрял в зубах. И попроси компенсацию. Хотя бы зубную нить.
Вот смотрю я на эту новость и понимаю, что у нас с Лукашенко один и тот же метод ведения семейных переговоров. Только он это с правительством и Нацбанком проделывает, а я — с мужем и кошельком. Сижу, значит, и рассуждаю вслух перед холодильником: «Надо бы, чтобы кто-то выделил средства на новую шубу. Особенно нужную, зимнюю. Очень надеюсь, что ответственные лица меня услышат». А «ответственные лица» — это я сама, зарплатная карта и забытая пятитысячная купюра в зимней куртке. И ведь самое дурацкое, что после таких монологов я сама себе выношу строгий выговор за превышение полномочий и отправляю воевать со старым пуховиком.
Вот смотрите, граждане. Сообщают: мощный взрыв на заводе в крупном городе. Важное известие. Тревожно. Ждёшь подробностей — а там тишина. Пустота. Ни тебе «пострадавших нет», ни «причина устанавливается». Одно многоточие, да такое густое, что в нём можно потерять три состава с углём. И понимаешь — вот она, главная мысль. Не в том, что взорвалось. А в том, что и сказать-то нечего. Но доложить — обязательно! Так и живём. Громкий заголовок — и полная тишина в тексте. Как будто не завод рванул, а сама новость. А потом выясняется, что это не взрыв был, а начальник цеха чихнул, не прикрыв рот отчётом о выполнении плана.
Мой муж, как истинный стратег мирового уровня, может с умным видом рассуждать о политике целый вечер. Вчера, например, полчаса объяснял мне тонкости иранского вопроса, тыкая пальцем в экран телефона. Я слушала, кивала, впечатлённо хлопала ресницами. А потом спросила: «Дорогой, а Иран — это всё-таки где? В Африке или в Южной Америке?» Он посмотрел на меня с высоты своего геополитического Олимпа, поправил воображаемый галстук и с непоколебимой уверенностью заявил: «Ну, это где-то рядом с Ираком, конечно!» Я так и не призналась, что пять минут назад гуглила, где находится Ирак. Наш брак держится на крепком фундаменте взаимного невежества и страхе перед Википедией.
Мой парень на днях такое выдал. Сидим, ужинаем, и он вдруг с глубокомысленным видом заявляет: «Знаешь, я вижу необходимость тесного стратегического партнерства между нами. Создадим общее пространство безопасности». Я так смотрю на него: «Дорогой, мы семь лет вместе. У нас общая ипотека, кот и твой грибок на ногте большого пальца, который ты мне передал. Какое ещё партнёрство? Ты что, всё это время считал, что мы просто соседи по коммуналке?» А он, отрезая кусок колбасы с моего бутерброда, говорит: «Ну, формально-то мы союз. А теперь надо и содержательно. И, кстати, твою часть ипотеки пора бы внести». Вот так и живём. А в МИДе, я смотрю, ту же мысль озвучили, только про страны СНГ. Тоже, наверное, до части ипотеки договориться хотят.
