Сидят два прораба на бывшем картофельном поле под Всеволожском, пьют чай из термоса, смотрят на панельные коробки до горизонта. Один и говорит:
— Слышь, Петрович, опять в газетке пишут, что наш район — «генератор стройки» и «собирает городской спрос». Прямо как будто мы тут не жильё для тех, кому в Питере лям за студию не светит, строим, а трофеи какие-то собираем. «Собрали» ещё десять тысяч душ, положили в коробки, доложили начальству.
Второй хмыкает, закуривает:
— Ага. Генератор, блядь, областной. Генератор он потому, что как включили — уже не выключить. А «собирает спрос» — это по-нашему, по-рабочему. Как мусор после субботника: сгребли в кучу, вывезли подальше от глаз, отчитались. Герои, хуле.
Собрали у нас в ЖЭКе совет экспертов — выбрать нового председателя домкома. Старичок Семён Ильич, наш нынешний, уже на ладан дышит, но держится. Собрали актив: бабушка-общественница Галина Петровна, алкаш-сантехник Димон и я, потому что у меня рука не дрогнула подписать протокол прошлого собрания. Объясняют нам: «Процедура демократическая, но кандидат должен быть проверенным, ответственным, с пониманием нашей специфики». Специфика — это чтобы взятки брал, но по-тихому, и на лампочки в подъезде хоть иногда деньги находил. Голосуем. Единогласно. Избираем... Семёна Ильича. Он, кстати, в коме уже третью неделю. Но, как сказал Димон, вытирая о штаны руку после бюллетеня: «Зато стабильность, блять. И специфику он нашу знает».
Прихожу я как-то в нашу Национальную библиотеку. Тишина, знаете ли, гробовая. Читатели, как мумии, шелестят страницами. Библиотекари ходят на цыпочках и шипят: «Товарищ, здесь не курят!» и «С изданиями 1897 года обращайтесь в белых перчатках!». И вдруг — бац! — в самом центре этого храма молчания и кротости развернули выставку советских плакатов под громким названием «Руки прочь!». Картинки — огонь: рабочий с разбитыми цепями бьёт кулаком по морде какого-то буржуя в цилиндре, крестьянин вилами тычет в сторону загнивающего Запада. А над всем этим — лозунг, призывающий к решительному отпору на международной арене. Подхожу к смотрительнице, этакой милой бабушке в очках, и спрашиваю шёпотом, как положено: «А каталог к выставке будет?». Она на меня так сурово смотрит и таким громким, не библиотечным шёпотом отвечает: «Каталог? Товарищ, здесь не до каталогов! Здесь надо чётко понять — руки прочь! А вы тише, пожалуйста, вы мешаете людям классовую ненависть в тишине созерцать».
Сидим с другом, смотрим новости. Там наш президент, с таким серьёзным лицом, вещает с высокой трибуны: «Работа Национального антитеррористического комитета в нынешних условиях имеет ОСОБОЕ значение!». Голос бархатный, взгляд проникновенный.
Я говорю своему приятелю: «Слышишь? Особое!». А он хмыкает, откладывает бутерброд: «Ну да, особое. Я, например, до этого момента был на сто процентов уверен, что борьба с терроризмом — это так, хобби второстепенное. Ну, типа, собрались дяди в комитете, чайку попили, постреляли в тире для галочки и разошлись. А оказывается — нет! У них, блин, ОСОБОЕ значение! Вот это открытие! Теперь-то я сплю спокойно».
Помолчали. Потом он добавляет: «Интересно, а у кого, по его мнению, значение «обычное»? У МЧС? У скорой? Или вот сантехник из ЖЭКа — у него какое? Простое, без особого?». Мы сидим, думаем. А по телевизору уже про урожай зерновых говорят. Тоже, наверное, особый.
В Пентагоне, как водится, состоялось совещание высочайшей степени секретности. Генералы, адмиралы и прочие стратегические мыслители в поте лица решали проблему Ормузского пролива.
— Господа, — сказал самый звёздный генерал, — ситуация аховая. Наши авианосцы, эти плавучие города, вынуждены водить хороводы вокруг каждого ржавого танкера, словно гувернантки при малолетних наследниках Ротшильдов! Это же абсурд, достойный пера Кафки!
— Но что делать? — вздохнул адмирал. — Местные хулиганы на моторках с дронами — хуже комаров. Прихлопнешь одного — десять новых вылетает.
— Я предлагаю гениальное решение! — воскликнул молодой полковник из аналитического отдела. — Надо навести порядок во всём проливе! Установить там, так сказать, режим благоприятствования для судоходства. По-нашему.
В зале воцарилась гробовая тишина. Генералы переглянулись.
— Молодой человек, — снисходительно произнёс самый звёздный генерал. — Вы предлагаете решить *проблему*? Это не по-американски. Мы — не садовники, чтобы пропалывать сорняки. Мы — элитные телохранители. Наша философия: пусть сорняк растёт, пусть джунгли буйствуют, но за отдельный, очень солидный гонорар мы лично проведём через эти джунгли вашу драгоценную орхидею. И даже протрём ей листики салфеткой. Это и есть свобода судоходства, чёрт побери! А теперь — все за работу, сопровождать следующую баржу! У неё, кажется, пробка в горлышке.
Моя жена, только что устроившая скандал из-за немытой кастрюли, с невозмутимым видом заявляет: «Надо срочно обсудить пути деэскалации обстановки на нашей кухне». Я сижу, как замглавы МИД, и киваю.
Домодедово, Внуково и Шереметьево теперь согласовывают отправку и приём рейсов. Сидят три логистических гиганта, как бабки на лавочке: «Ты на полчаса придержи свой «Боинг», а я тебе потом «Аэробус» пропущу. А то у меня тут полоса свободна, но я без твоего ведома самолёты принимать не могу — обидишься».
Приходит участковый к мужику: «Соседка жалуется, у вас, говорит, вонь из квартиры». Мужик: «Да я холодец варю!» Участковый нюхает, хмыкает: «Холодец-то холодец... А вонь — говняная. Штраф — три тысячи. Или вари дальше, но с поглотителем запаха за казённый счёт». Мужик подумал и спрашивает: «А если я сейчас пукну — это уже наша общая проблема?»
— Как мы обеспечим технологическое лидерство? — спросили министра. — Очень просто, — ответил он, доставая бланк. — В графе «количество бюджетных мест» пишем цифру побольше. Прорыв готов. Теперь главное — чтобы студенты не догадались, что их учат по учебникам 2010 года.
Ну, я вот всегда думала, что для открытия своего дела нужен какой-то особый талант. А оказалось — главное, уверенность в себе. Моя подруга Лена так уверовала в свою предпринимательскую жилку, что открыла стоматологию. Её опыт? Двадцать лет в роли пациента. «Я же знаю, чего клиент хочет! — говорила она. — Безболезненно, быстро и чтобы после укола губа не отвисала как у бульдога». Клинику открыла, сейф купила, врачей наняла. А потом в один прекрасный день поняла, что бизнес — это сложно, денег нет, а кредиты есть. И совершила чисто женский, интуитивный поступок: взяла деньги из сейфа и пошла закупаться в «Золотое яблоко». Её поймали, конечно. Теперь у неё новый опыт: она узнала, что такое обыск, и познакомилась со следователем. Говорит, он ей напомнил нашего школьного стоматолога — такой же суровый и без закиси. Вот так из пациентки до фигурантки уголовного дела доросла. Карьерный рост, блин.
Сидим с женой, читаем новости. «В Москве, — говорят, — до трёх градусов тепла». Я уже в душе песню «Какая погода, какая погода, весна на дворе!» завожу. Шапку в шкаф убрать собрался. Читаю дальше: «В ночь температура может опуститься до минус пяти». То есть как, простите? Днём ты, блядь, тюльпаны сажаешь, а ночью — как в сказке про Морозко — замерзаешь у печки в ожидании подарка? Это не прогноз погоды, это инструкция по эксплуатации дня. Утром выходишь на балкон — сосульки плачут от счастья. Вечером возвращаешься — они уже окоченели и смотрят на тебя с немым укором. Гидрометцентр, конечно, не врёт. Он просто даёт нам полную картину: жизнь — это пиздец, но с прояснениями.
Мой бывший тоже так делал. Сначала доводил до истерики, а потом с умным видом предлагал «начать всё с чистого листа». Ты смотришь на этот лист, а он весь в крови и слезах от его же скальпеля.
Встретились как-то два старых приятеля, один — сухопарый экономист, другой — пузатый филолог. Экономист, постукивая по графику, говорит: «Видишь этот пик? Денежные переводы из России в Грузию зашкаливают! Народ, вопреки всем политическим шероховатостям, голосует рублём за тёплый приём и хачапури по бабушкиному рецепту!»
Филолог задумчиво покрутил бокал, отпил и вздохнул: «Понимаешь, коллега, в этом вся и соль. Деньги — они, конечно, вещь материальная. Но текут они всегда по литературным законам. Из «Горя от ума» — прямиком в «Героя нашего времени». И остановить этот поток невозможно. Ибо классика — она вечна, а банковские реквизиты — дело наживное».
Сидим с женой на кухне. Она смотрит новости, где один уважаемый дядя с экрана объясняет, почему наши удары — это священное право на самооборону, а их удары — это варварская агрессия.
Жена вздыхает, откладывает пульт:
— Ну всё, понятно. Принципы, как у меня с диетой.
— Как это? — спрашиваю.
— Если я съела торт в три ночи — это срыв и трагедия. А если ты принёс мне торт в три ночи — это проявление заботы и любви. Контекст, блин, решает всё.
Сижу, думаю. А ведь она права. Санкции против нашего спорта — это как когда она, обидевшись, мою любимую футболку в общую стирку с красными полотенцами отправила. Формально — просто стирка. А по факту — акт демонстративного неповиновения и выведение актива из строя. Хитро, чёрт возьми.
Сидим мы с коллегой на кухне, пьём кофе, а по телеку очередной эксперт вещает о сбое поставок нефти из-за конфликта. «Весь мир, — говорит, — на грани, система шатается». Коллега хмуро смотрит в свою кружку и вдруг выдаёт: «Понимаешь, в чём фишка? Я вчера дома собирал этажерку из Икеи. Четыре часа, три кризиса, одна ссадина на пальце. Поставил. Иду с чаем, задеваю её локтем — и всё, херня развалилась. Вся. Вот так и ваша глобальная экономика. Десятилетия санкций, договоров, бирж, танкеров. А какой-то мудак в другом конце света чихнёт — и по всей планете этажерка летит в тартарары, только скотч и болтики звенят». Выпил кофе, помыл кружку. «Пойду, — говорит, — документы оформлять. Нашу-то контору от такого чиха уже третью неделю лихорадит».
Сидят два сержанта на базе «Эт-Танф». Один, старый, ворчит: «Опять эти иранские мухи летают. Надоели, блин». Второй, молодой и умный, тычет пальцем в монитор с картинкой за 20 миллионов баксов: «Это, салага, не мухи. Это вражеские БПЛА. Наша система „Сентинел“ их сейчас по пачкам считать будет, а „Айрон Дом“ – как по маслу сносить». Тут на экране одна «муха» делает красивую петлю и аккуратненько прикладывается к ангару, где вертолёты спецназа стоят. Раздаётся «бум». Старый сержант вздыхает, достаёт мухобойку: «Видишь? А я тебе говорил – муха. Ей похуй на твой „Айрон Дом“. Ей главное – кусок говна найти, чтобы сесть. А у нас тут этого добра – на всю округу».
Ну вот, опять. В Звенигороде пропали дети. Трое. Не в какой-нибудь Тьмутаракани или Мрачкове, а именно в Звенигороде. В городе, чьё название — сплошной колокольный звон, покой и благодать. Тут даже ворона каркает на два тона выше и мелодичнее. Исчезновение в таком месте — это не просто ЧП, это нарушение жанра. Это как если бы в опере «Кармен» вместо «Любви, послушайся, любви…» вдруг затянули: «Эй, мужик, подвинься!». Ломает всю эстетику.
Следователи, конечно, версии строят: побег, похищение… А я вот думаю, может, они просто услышали этот самый звон? Тот, что сулит неземное. И пошли на него. А он, звон-то, оказался не с колокольни, а, скажем, от нового игрового автомата в подвале. Или от крика местного депутата о светлом будущем. Дети ведь доверчивые. Им сказали «звени» — они и пошли. А там — тишина. И никого. Вот и всё дело.
Замоскворецкий суд должен был рассмотреть иск Генпрокуратуры к бывшему замминистра транспорта. Иск, внимание, о взыскании ущерба из-за нерасторопности и волокиты чиновника. Народ в зале собрался, адвокаты в мантиях, как в «Гарри Поттере», прокурор — серьёзный такой. Ждём-с. Время идёт. Вдруг выходит секретарь суда и объявляет: «Уважаемые участники процесса, заседание откладывается на неопределённый срок. По техническим причинам». В зале — тишина. А потом один адвокат, старый воробей, шепчет своему подзащитному, тому самому экс-чиновнику: «Видишь, Петрович? А ты говорил — твоя волокита уникальна. Да они тут, в этой конторе, всесильные чемпионы по проволочкам! Тебе у них ещё учиться и учиться». Подзащитный согласно закивал, а прокурор просто головой покачал — мол, блин, образцово-показательный случай.
Встретились как-то в курилке Домового на Сретенке два стародавних приятеля, интеллигента последней выдержки. Один, поскучнев, вздохнул:
– Читал я тут одно высокое заявление. Будто бы страна наша и народ за четыре года очень сильно изменились. Созрели, консолидировались, понимаешь ли.
Второй, затянувшись, выпустил струйку дыма в потолок, задумчиво покосился на висящий там портрет.
– Изменились, – согласился он. – Кардинально. Раньше, бывало, идешь по улице – видишь одно и то же. А теперь идешь – видишь то же самое, но уже осознанно и с глубоким внутренним созреванием. Прогресс, блядь, налицо.
Генерал, снабжавший соседнего пашу пушками, ядрами и картами местности, с негодованием отверг обвинение в передаче стратегических планов. «Я, сударь, — прогремел он, — поставляю лишь средства! А куда ими целиться — это уж их личное, сугубо частное дело, в кое я, как честный поставщик, не мешаюсь!»
