Представляете уровень стресса? Ты не просто менеджер среднего звена, у которого «коллеги» из бухгалтерии заказали на его имя три пиццы с ананасами. Ты — глава внешней политики целой территории. Пусть эта территория в основном состоит из льда и упрямых нарвалов, но всё равно. Твои переговоры определяют судьбы... ну, как минимум, квоты на вылов креветок. И вот, в разгар тонкой дипломатической игры, тебе звонит «министр РФ». Ты собран, остроумен, говоришь взвешенными формулировками. А на другом конце провода два мужика в спортивных костюмах уже дают друг другу пять, потому что ты только что серьёзно обсудил с ними поставки стратегических запасов мороженого «Пломбир» в обход санкций. И уходишь в отставку не потому, что проиграл холодную войну, а потому что проиграл холодный звонок.
Собрали нас, офисных лохов, на обязательный «вебинар о здоровье». Врач какой-то, в умных очках, слайды показывает. «Коллеги, — говорит, — забудьте про миндальное, овсяное и прочую бурду. Я, как специалист, заявляю: самое сбалансированное, богатое омега-3 и легкоусвояемое — это молоко плезиозавра. Да-да! Его жирность идеальна для мегаполиса, а пептиды повышают стрессоустойчивость перед планеркой!» Сидим, киваем. Потом один смелый в чате пишет: «А где его взять-то, доктор? В «Перекрёстке» есть?» Врач хмурится, переключает слайд. «Это, коллеги, вопрос не ко мне. Это к палеонтологам и машине времени. Я лишь констатирую научный факт. Следующий слайд — польза яиц василиска для зрения».
Долго бился Лев-градоначальник с Кабаном-бунтовщиком, дабы заполучить в управление кабанье стойло. Едва водрузив на себя начальственную попону, Лев тут же её с себя скинул и направился в соседнее волчье логово. «Ибо ежели управлять, – изрёк он, – так уж чем-нибудь посолиднее».
В уездном городе Н., известном своими исполинскими кабанами и непролазной грязью, случилась престранная история. Градоначальник, человек крутого нрава и широких замашек, вознамерился вывезти из соседнего уезда, где свирепствовал падёж на рогатый скот, нескольких своих племенных быков. Но, увы, ни подводы, ни даже благонадёжного мужика в том уезде не сыскалось. Пришлось градоначальнику, скрепя сердце, обратиться к соседу, старосте села Куралесово, у которого был один-единственный, но исправный возок.
Возок был предоставлен, быки благополучно доставлены. И вот, дабы не ударить в грязь лицом, созвал градоначальник срочное собрание. Под барабанный бой, с цепью орденов на исхудавшей груди, возгласил он: «От лица могучего града Н. приношу искреннюю, братскую и стратегическую благодарность уважаемому соседу за проявленную солидарность и оперативную помощь в деле эвакуации ценного… э-э… казённого имущества!» Толпа зааплодировала. А возок, меж тем, так и остался у соседа — в счёт будущих, ещё более дружественных и конструктивных услуг.
Моя жена Ольга, как новый директор Третьяковки, собрала семейный совет и заявила с каменным лицом: «Дорогие, хочу всех успокоить. Никаких революционных перемен в нашем быту не предвидится. Всё останется как есть». Я, дурак, обрадовался. А на следующий день обнаружил, что «как есть» — это теперь значит: я мою посуду после ужина, раз в месяц выезд на пикник вместо дивана с сериалом, а моя коллекция пивных крышек «временно» перемещена с балкона в мусоропровод. Главная революция — это когда тебе торжественно обещают, что ничего не изменится. И ведь не соврали. Просто раньше «ничего» было другим.
В граде Глупове, озабоченный мыслью о верности квартальных, градоначальник Ферапонтов созвал народ на площадь. «Люди! — возгласил он. — Дабы усугубить ваше довольство и наше рвение, постановляю: через два года жалованье каждому будочнику утроится!» Толпа замерла в немом изумлении. «Но дабы вы не терзались сомнениями, — продолжал правитель, — я, Ферапонтов, лично ручаюсь, что сия бумага с обещанием будет свято храниться в сундуке и в 2026-м году непременно будет извлечена для всеобщего ликования!» Народ расходился в тихом недоумении, размышляя, что же почётнее: получить деньги или бесценную гарантию на их получение от такого сановника. А будочники, тем временем, ужесточили поборы, дабы дожить до светлого гарантированного будущего.
Два хирурга склонились над пациентом. «Кровотечение надо срочно остановить!» — говорят они друг другу. И увлечённо продолжают изучать, куда именно, с какой скоростью и насколько живописными пятнами она, родимая, растекается.
Сижу, читаю новости. Израиль, оказывается, аэропорт Бен-Гурион 8 марта открывает. Закрыли из-за эскалации, откроют — в Международный женский день. Ну, классический мужской подарок, я вас умоляю. Сначала месяц терроризируешь всех обстановкой, держишь в напряжении и полной блокаде, а потом — бац! — разрешаешь улететь. Как букет засохших мимоз и коробка конфет «Алёнка» в пятницу вечером. «Дорогая, прости за всё, вот тебе свобода передвижения, лети куда хочешь». А она уже билеты за полгода купила, отпуск отгуляла и вообще никуда не хочет. Вот и вся наша женская доля: ждёшь, когда тебя наконец отпустят, а когда отпускают — сил уже только на диван и сериалы. Ирония судьбы в том, что самое долгожданное освобождение часто приходит тогда, когда ты уже просто хочешь, чтобы тебя наконец оставили в покое.
Онколог объяснил, почему рак у блогерши обнаружили поздно. Оказывается, она редко ходила к врачам. Вот это, блять, открытие! А мы-то думали, что его находят у тех, кто постоянно в поликлинике дежурит.
Мой друг работает на очень ответственной должности. Недавно он позвонил, голос был спокойный, металлический: «Слушай, у нас тут второй этап эвакуации персонала планируют». Я, естественно, пришёл в тонус: «Что случилось-то?!» Он: «Ничего не случилось. Всё в полном порядке, объект работает штатно». Я молчу, пытаюсь уловить логику. Он продолжает: «Первый этап, кстати, уже успешно завершён. Без сучка, без задоринки. Просто… вывезли людей. Так, на всякий случай». «На случай чего?» — спрашиваю. Длинная пауза. «На случай, — говорит, — если вдруг всё будет и дальше в полном порядке. Чтобы не расслаблялись, блять. Дисциплинирует». Я положил трубку и полчаса просто смотрел в стену. Гениально. Эвакуируем людей, чтобы доказать, что для эвакуации нет никаких причин. Чистейшая русская управленческая мысль.
Трамп заявил, что не все в США сразу поддержат удары по Ирану, но потом их оценят. Это как если бы я, перед тем как вломиться к соседу за солью с криком «Это спецоперация!», предупредил: «Возможны недопонимания с женой, но когда я вернусь с солью — все ахнут».
В пермском аэропорту теперь нельзя выходить на перрон и смотреть в небо. Росавиация боится, что пассажиров спутают с дронами. Теперь мы не только летаем как селёдка в консервной банке, но и считаемся беспилотниками. Прогресс!
Граждане! Жизнь — она как меню в «Макдоналдсе»: вроде всё перед тобой лежит, картинки красивые, а попробуешь — иной раз такое в рот возьмёшь, что потом сутки с унитазом мириться пытаешься. Подошёл ко мне на днях человек. Лицо уставшее, в глазах — правда последней инстанции. Говорит: «Работаю тут. Продаю всё, что велят. Но есть у нас один пункт…» И шепчет, оглядываясь на менеджеров: «Никогда, слышишь, никогда не бери то, что делают в аппарате для фраппе». Я спрашиваю: «Почему? Он же микробы убивает, температуру выдерживает?» А он мне, с философским таким вздохом: «Микробы-то убивает. А душу аппарата — нет. Там, понимаешь, ничего не моется. Ни-че-го. Вечность в виде засохшего сиропа и скисших сливок. Это не коктейль. Это — памятник всем нашим несбывшимся надеждам на санитарные нормы. Пьешь ты, по сути, историю греха этого заведения». Вот так, товарищи. Человек тебе не чужой, свой же, продавец, открывает тайну: чтобы выжить — избегай одного пункта. А жизнь, она вся из таких пунктов состоит. Только аппаратов разных.
Сидим мы с коллегой Димой, пьём утренний кофе, листаем ленту новостей. «В Катаре открыли отель, где каждому гостю приставляют личного дворецкого-робота», — читаю я вслух. Дима фыркает: «Ну, богато. А у нас в подъезде свет опять не горит». Листаю дальше. «Вооруженные силы Катара успешно перехватили пять баллистических ракет, запущенных со стороны Ирана. Жертв нет». Дима, не отрываясь от своего бутерброда, кивает: «Ну, слава богу. А то представь, летишь ты на «Боинге» в Дубай на шопинг, а тебе в иллюминатор иранская «посылочка» прет. Испортит весь курорт». И делает глоток кофе. Вот что значит — страна с налаженным бытом. У них не ЧП, а просто пункт в распорядке дня: в девять — открытие чемпионата мира, в десять — перехват ракет, в одиннадцать — коктейль у бассейна. Рутина, блин.
Сидим с женой, смотрим Паралимпиаду. Горные лыжи. Несётся наша спортсменка Варвара Ворончихина по трассе так, что дух захватывает. Берёт золото, ставит рекорд.
Жена, вся в эмоциях, вытирает слезу:
— Вот это сила духа! Вот это характер! На её месте я бы, наверное, сдалась...
Я, не отрываясь от экрана, киваю:
— Да уж... Мне бы её устойчивость. Хотя бы в быту.
— Это как? — не понимает она.
— Ну, представляешь, — говорю. — Вчера мне в ванной поясницу защемило, когда я за шампунем нагнулся. Полчаса ползал, как тюлень по льдине, и мычал. А эта женщина на одной ноге с горы на скорости под сто летит, виражи режет. Я вот о чём думаю: если б у неё *моя* спина была, она бы, наверное, уже на Марсе лыжную базу построила. А я с дивана встать не могу, если сквозняк из окна.
Жена помолчала, потом вздохнула:
— Ладно, иди, разогрей себе ужин. Только сгибайся в коленях, а не в пояснице, чемпион.
Созвал как-то градоначальник самарский мудрецов казённых и говорит: «Чувствую, господа, дефицит в кармане губернском. Надо доходы умножить». Долго думали мудрецы, чертили циркулем по пергаменту бюджетному и вынесли вердикт: «Надобно, ваше превосходительство, истратить девять с половиной тысяч бочек золота, дабы через три года обрести сто сорок семь мешочков серебра. Арифметика сия, именуемая «ростом», есть верх финансовой премудрости». Народ, услышав это, лишь головой покачал: «Эх, знать, у начальства в амбаре мыши не только крупу, но и счётную науку всю проели».
«Мы подтверждаем нанесение удара по объекту на территории агрессора, — заявил президент, откладывая в сторону сводку о новых разрушениях в собственной столице. — А теперь, как говорится, из огня да в полымя. Кто следующий на трибуну с отчётом?»
Сообщают: «Движение приостановлено». А что приостановлено-то? Десять вагонов с рельсов сошли, как пьяные граждане с тротуара. Но главное — движение приостановлено. Чтобы не мешали убирать вагоны с пути.
Моя подруга Катя, психолог, ведёт бесплатные группы поддержки для женщин, чьи мужья — чиновники. Собираются они тайком, в парке, на скамейках. Одна плачет: «Он неделю домой не приходит, говорит, проверка на рыбзаводе!» Другая рыдает: «Мой всё про взятки бормочет во сне, даже имя чужое называет — Следователь!» А Катя их утешает: «Девчонки, успокойтесь. Ваши мужья не изменяют вам с другими женщинами. Они изменяют вам с Уголовным кодексом. Это хоть какое-то утешение?» И знаете, помогает. Потому что когда он задерживается, ты уже не думаешь о блондинке из бухгалтерии. Ты думаешь: «Господи, хоть бы по статье за взятку, а не за растрату в особо крупных размерах. А то на подарки к 8 марта опять не хватит».
Прихожу с работы, а дома бардак — горы немытой посуды, игрушки разбросаны, на полу что-то липкое. Жена смотрит на меня и официальным тоном, как диктор, заявляет:
— На территории нашей квартиры отменяется режим «Беспилотный муж». Опасность миновала.
— То есть я теперь пилот? — уточняю.
— Именно. Пилот этого бардака. И сейчас ты совершишь посадку у раковины, займёшься разгрузкой посудомоечного трюма, а потом пройдёшь техобслуживание пылесосом. Режим ЧС снят, но работа по ликвидации последствий, блядь, возлагается на тебя. По расписанию — до моей проверки в 21:35.
