Лёд на Неве сошёл за пятнадцать минут, словно река, устав ждать коммунальщиков, сама вымыла полы к приезду гостей. Я так и живу: пока жду, что кто-то придёт и всё наладит, проблемы рассасываются сами — обычно прямо перед приходом свекрови.
И вот он, новый троллейбус, дитя прогресса и провинциального бюджета, обрёл автономный ход. Целых двадцать километров свободы от ржавых проводов и вечного «буксования» на перекрёстках. Сидит себе душа транспортного средства, вся в медиаэкранах и климат-контроле, и размышляет: «Наконец-то! Теперь я смогу свернуть за угол, поехать к реке, просто остановиться, чтобы посмотреть на закат…» Но маршрутный лист, прибитый гвоздём к приборной панели, безмолвно напоминает о вечном: «№ 7. Ул. Гагарина – Заводская. Обратно». И двадцать километров вольницы тихо превращаются в двадцать километров мучительных раздумий о том, куда бы ты мог свернуть, но никогда не свернёшь. Потому что душа, брат, может, и рвётся в автономный полёт, а колёса-то всё равно катятся по накатанной колее. И самая страшная пытка для механизма — не отсутствие выбора, а его призрак, вшитый в программу бортового компьютера.
Иранское агентство ISNA оперативно сообщает: "Правительственный квартал в Тегеране атаковали США и Израиль". То есть не "атакован", не "подвергся обстрелу", а именно "атаковали США и Израиль". Как "сегодня с утра дождь прошёл". Обычное дело, рабочие будни: две сверхдержавы заскочили на огонёк. Ждём уточняющей новости: "В Белом доме подтвердили, что задолбали уже эти пробки на Пастера".
Ну вот, думаю, всё, приплыли. Стою я возле соседского сарая, а в руках — три курицы. Не мои. И тут, как на грех, патруль. «Стоять! — кричат. — Что за птицефабрика?» А у меня в голове — паника. Нужно отвлечь, создать диверсию! Вижу, в кармане старой куртки что-то тяжёлое лежит. А, точно, дед сувенир оставил — гранату Ф-1, «лимонку». Без чеки, конечно, муляж. Но вид — боевой. Думаю, швырну в сторону — они пригнутся, а я — драла. Размахнулся, бросил... Тишина. Потом один коп берёт её, осматривает и говорит другому: «Слушай, а это, кажется, наша учебная, из участка пропала. Так вот ты где, сука, вор!» Вот так из подозреваемого в курином деле я моментально переквалифицировался в террориста и вора полицейского имущества. И сижу теперь, гадаю: три курицы — это статья, а граната — это уже сюжет для новостей. Логика, блять, железная.
В славном городе Глупове, озабоченном вечным вопросом упрочения основ, вышло постановление: дабы мысль о вожде не покидала граждан даже во сне, велено было нарекать младенцев именами, оные основы символизирующими. Так появились на свет Марат, и Ревмира, и, остроумнейшая из выдумок, Нинель — имя сие, будучи прочитано с конца, являло собой светоч и путеводную звезду. Шли годы, рушились скрепы, менялись градоначальники, а Нинель Александровна, балерина, всё танцевала. Танцевала при Угрюм-Бурчееве, танцевала при Фердыщенко, пережила реформу по искоренению французской булки и даже указ о всеобщей прямоквасности. И когда на сто втором году, отмучившись, она наконец отправилась в канцелярию загробного учёта, местные остряки, глядя на пустующую гримёрку, лишь вздохнули: «Вот оно, торжество идеи! Имя-то перевернули, а суть — та же: наоборот прочитаешь — один лишь прах остался».
Роскомнадзор опроверг слухи о неработоспособности своих сайтов. Сообщение об опровержении, правда, пришлось передавать через мессенджеры — свои ресурсы ведомству так и не удалось поднять.
Вы знаете, что самое трогательное было в этом 8 Марта? Не букет от бывшего, который он, как выяснилось, заказал по акции «купи один — второй жене бесплатно». И даже не открытка от мамы с текстом «Дорогая дочь!» из интернета, где забыли стереть чужие инициалы. Нет. Самое трогательное — это 95 миллионов звонков от мошенников. Представляете? 95 миллионов! Это больше, чем все мои уведомления в ТикТоке за год. Они так старались, так хотели «поздравить», узнать, как дела у моей карты «Мир». Я сижу, смотрю на молчащий телефон и думаю: вот она, истинная забота в наш век. Даже киберпреступники в праздник проявляют больше настойчивости и внимания, чем живой мужчина, который в лучшем случае скинет стикер в десять вечера. И вся эта лавина мужского внимания разбилась о холодное, бездушное «Здравствуйте, это служба безопасности». Поэзия, блять. Они звонили, а им отвечал робот. Прямо как в моих отношениях.
Сижу, читаю новость: ФАС завела дело против «Стародворских колбас» за то, что они, сволочи, красно-белые цвета, как у «Мираторга», используют. Борьба с монополией, ёб твою мать. Представляю себе эту проверку.
Сидит чиновник ФАС, весь в праведном гневе, тычет пальцем в палку полукопчёной: «Вы что это тут себе позволяете? Это что за полоски? Вы где, в аду, лицензию на алый оттенок брали? Вы понимаете, что своим безответственным использованием бордового подрываете устои мясного рынка?»
А директор мелкого цеха, в фартуке, весь в кровище, чешет затылок: «Так мы ж, товарищ проверяющий, краситель «Пунцовый закат» берём, он вон в том ларьке для кондитеров…»
«Не имеет значения! — гремит чиновник. — Вы создаёте нездоровые ассоциации! Гражданин видит красно-белое — и у него уже слюнки текут на «Мираторг»! Это хищение покупательского спроса!»
И вот они борются. Гигант с оборотом в триллионы и антимонопольная служба. Не с гигантом, блять. А с тем, у кого на складе три свиньи и мешок красителя «Пунцовый закат». Рынок, мать его, защищают.
Искали её четыре дня. Искали всем миром, как водится. Искали глазами, сканируя серые дворы, и душами, взывая к небесам о чуде. А в сводке новостей в итоге родилась лаконичная, как удар монашеского посоха, фраза: «Её ищет полиция». И стоишь ты перед этим текстом, как перед зеркалом вечности. Всё человеческое отчаяние, весь метафизический ужас пропажи — сведены к трём словам официального отчёта. Будто сама Вселенная, описав гигантский круг, вернулась к точке абсолютного нуля. И понимаешь: полиция ищет тело. А мы-то, читатели, в тишине своих экранов, ищем в этих строчках хоть каплю смысла. И не находим. Вот и вся новость.
Хотят поставить памятник Балабанову из уральской яшмы. Это как если бы мне, после всех моих токсичных отношений, поставили стелу из розового марципана с надписью «Она верила в любовь».
Россия вышла из соглашения с ООН. Это как собрать вещи после ссоры и с пафосом заявить: «Я больше не признаю эту кухню!» А потом понять, что холодильник-то твой, а ужинать всё равно негде.
Генпрокурор Флориды начал расследование инцидента у берегов Кубы. Ну, граждане, логика железная: раз катер оттуда, значит, и вода вокруг него — тоже флоридская. Скоро, глядишь, начнут расследовать, почему у них там солнце восходит без разрешения нашего сената.
Представьте картину: вся страна погрузилась в цифровое средневековье. Нет инсты, нет вотсапа, даже госуслуги не грузятся. Тишина. И только где-то в глухом квартале Тегерана, на пятом этаже хрущёвки, тускло мигает лампочка на роутере. Это Али. Его провайдер — местный ушлый парень с антенной на балконе — забыл отключить его тариф, когда получил звонок «сверху». Теперь у Али стабильный 1% интернета на всю страну.
К нему стучатся соседи: «Али, дорогой, можно один запрос в Google? Мне рецепт борща проверить, а то жена грозится разводом!». Коллега из другого конца города звонит по стационарному: «Братан, скинь, пожалуйста, отчёт начальству, у меня тут модем как кирпич». А вечером приходит сообщение от тёти из Шираз: «СЫНОК, ПОЧЕМУ МОЛЧИШЬ? Я ТЕБЕ ДВАДЦАТЬ ГОЛОСОВЫХ ОТПРАВИЛА ПРО КАНДИДАТКУ В НЕВЕСТЫ! ОТВЕТЬ СРОЧНО, Я ВОЛНУЮСЬ!».
Али сидит, смотрит на полоску загрузки, которая ползёт со скоростью роста ногтя, и понимает всю экзистенциальную тяжесть бытия. Он стал человеческим маршрутизатором, точкой сборки всех долгов, просьб и семейных обязательств. И главный вопрос теперь не «когда включат интернет», а «когда этот чёртов роутер наконец перегреется и даст ему, Али, спокойно поужинать».
Сидят два мужика в «Шумадии», кофе пьют. Один говорит другому, так, на полкафе:
— Ну, значит, план такой. В воскресенье, когда он будет на митинге у здания, мы с тобой с крыши соседнего дома... понимаешь? Три выстрела. Идеальная позиция.
— А полиция? — спрашивает второй, крепче сжимая ложечку.
— Какая полиция? У них план «Охрана» на бумаге, а в реале — дырка. Мы как мыши...
В этот момент к столику подходит официант с чеком и говорит, улыбаясь:
— Господа, с вас 870 динаров. И ещё — за вами уже выехали. Вы тут последние полчаса так громко обсуждали, как убрать президента, что тётя Милица с третьего столика уже три раза на 192 позвонила. Она, блин, даже примерное время вашего выстрела уточнила, вы ж сами сказали: «в воскресенье, в одиннадцать». Так что не задерживайтесь, а то они с пробками.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор с серьёзным лицом вещает: «Власти хотят запретить таксистам задирать цены во время ураганов и наводнений. Забота о гражданах!»
Жена кивает: «Правильно! Нехорошо наживаться на чужом горе!»
Тут у меня телефон гудит. Это Вадик, таксист, брат жены. Голос сиплый, сквозь шум ветра орёт: «Представляешь, тёща?! Только выехал из дома — дерево на „Газель“ передо мной упало! Все стёкла в трещинах от града, жопа мокрая, потому что дверь не закрывается, а навигатор показывает пробку до конца света! И тут заказ: „Довезти от вокзала три чемодана и кошку“. Я выставляю коэффициент два с половиной… А мне система: „Тариф завышен. В целях вашей же безопасности одобрен только коэффициент «обосраться можно, но не более»!“ Так как ехать-то, родственничек? За идею? За твою улыбку в телевизоре?»
Жена, которая секунду назад была вся за справедливость, хватает телефон и кричит: «Вадик, ты с ума сошёл?! Не выезжай никуда! Сиди дома! Пусть эти чемоданы сами идут, куда им надо!»
Вешаю трубку. Смотрю на неё. Говорю: «Так что, дорогая? Забота о гражданах — это всё-таки про пассажиров или про водителей?»
Она машет рукой: «Заткнись. Это про то, чтобы мой брат-дурак живым был. Наливать будешь?»
Наш главный военный принцип — не дать врагу усилиться. Поэтому мы регулярно его бомбим, чтобы у него был стимул закупать новое оружие, которое мы потом сможем разбомбить, чтобы он снова усилился... Стоп. Кажется, мы создали вечный двигатель. Но только для похоронных контор.
Говорят, в Иране резко выросло число медучреждений. Правда, только в одной графе отчёта — «подвергшихся атаке». Как моя статистика разбитых чашек после ссоры с мужем. Цифры растут, а пить не из чего.
Наш дипломат, только что лично выключивший кислород в кабине пилота, теперь стучится в стекло и кричит: «Держись, брат! Главное — не поддавайся на провокации!»
Паралимпийский огонь зажгли в городе Ромео и Джульетты. Оргкомитет, видимо, решил: раз уж все знают про несчастную любовь и смерть, то теперь покажем, как надо жить. Даже если для этого придётся подняться на пьедестал на протезах.
— Наша главная победа — это признание! — заявил лидер непризнанной республики, получив поздравительную телеграмму от княжества Себорга. Теперь у них есть с кем вместе не пускать на саммит «Большой двадцатки».
