В одном славном граде, именуемом Пекином, созвали экстренное совещание по вопросу энергетической безопасности. Собрались сановники, генералы от экономики, мудрецы от аналитики. И восстал среди них эксперт Гао, муж, облечённый в звания, как в кольчугу. «Не страшны нам, — возопил он, — никакие потрясения на нефтяных рынках! Ибо есть у державы нашей спасительный круг, броня несокрушимая, фундамент, коему цены нет!» Замерли все в благоговейном ожидании, предвкушая откровение о термоядерном синтезе или о солнечных панелях, кои покрыли уже всю Гоби. «В случае крайней напасти, — продолжил вития, окинув собрание взором, полным государственной мудрости, — мы всегда можем…» Тут он сделал паузу для пущего эффекта. «…Вернуться к углю!» Воцарилась гробовая тишина. И лишь где-то в дальнем углу зала старый печник, приглашённый для протопки камина, одобрительно крякнул и почесал затылок, ощутив себя вдруг пророком и столпом отечественной энергетики.
В кабинете чиновника от образования рождается гениальная идея. «Коллеги, — говорит он, водя указкой по календарю, — мы убьём двух зайцев одним бюджетным отпуском! С 23 февраля по 9 марта — единая весенняя каникулярная смена!» Зал замирает в ожидании логики. «Видите ли, — продолжает вдохновлённый чиновник, — это глубоко символично. Сначала дети отдыхают в честь защитников, которые их защищают. Потом — в честь матерей, которые их от этих защитников отгребают. А в промежутке — нейтральная полоса для манёвров и выполнения домашнего задания по патриотизму. Родители довольны, статистика отдыха растёт, а смыслы праздников… Ну, вы поняли, они там где-то рядом, в методичках». Тишину прерывает робкий голос с задних рядов: «А 8 марта тогда за что?». Чиновник, не моргнув глазом: «За выходной перед следующим учебным рывком. Или вы хотите, чтобы дети поздравляли женщин, не выспавшись? Это же свинство».
В Госдуме сидят, обсуждают, как Европу ядерной лихорадкой трясёт. Один депутат так проникновенно говорит: "Надо их успокоить, охладить пыл!" А сам под столом кнопку "Запуск" сапогом нащупывает. Как поджигатель, который громче всех "Горим!" орёт и первым вёдра с бензином хватает.
Моя жена, как футбольный клуб «ПСЖ», объявила: «В эти выходные я организую наш грандиозный вылет на дачу!» Всю неделю я жил в предвкушении этого события. А в субботу утром она сказала: «Вылет сорвался. Рейс «Москва — Садовое товарищество» отменён. Шашлык завис в пробке на Каширке». Вот так глобальные цели разбиваются о бытовую логистику.
В некоем городе Глупове выставили диковинную картину: два градоначальника, Путилов и Трампов, были изображены исполинами, а все прочие начальники европейских слобод — крошечными, с человеческими лицами, карликами. Народ дивился, а градоначальники, узрев сие, лишь благосклонно кивали: «Верно, очень верно! А то и вовсе, кажись, мельче надо бы».
Граждане! Жизнь, она ведь как система противовоздушной обороны. Всё считает. Раньше война – это грохот, паника, «воздух!». А сейчас? Тишина. Только монитор потрескивает, да оператор бормочет себе под нос: «О, опять посылочка летит... баллистическая, судя по трек-номеру».
Вот смотрю я сводку: «За сутки зафиксировано девять ракет и тридцать три беспилотника». И понимаю – это же не боевой отчёт, это табель учёта! Как в отделе снабжения: «Принято девять единиц тяжёлого оборудования и тридцать три штуки мелкой бытовой техники». Главное – аккуратно оприходовать, не потерять. «Товарищ полковник, один дрон-курьер, кажется, мимо склада пролетел, не засчитаем?» – «Что вы, это брак в работе! Ищите! Он где-то в учётной ведомости числится!»
И живём. Утром – кофе, вечером – сводка. «Сегодня поступило сорок две единицы. Все обработаны. Склад цел». И ложишься спать с мыслью: главное – отчётность. Чтобы всё сошлось. А то, чёрт, придётся объяснять, куда делась одна ракета. Не приходуется просто так.
Взял 400 тысяч, чтобы ничего не делать. Теперь восемь лет буду делать всё: нары копать, щи хлебать, режим соблюдать. Карьерный рост, блять.
Граждане! Объявляется конкурс «Моя страна — моя Россия». Уже двадцать два года люди пишут проекты: «Моя берёза», «Моя подъездная дорога», «Мой гараж — моя крепость». Всё правильно. Страна же состоит из берёз, дорог и, простите, гаражей. И вот на двадцать третий сезон организаторы, видимо, проснулись, почесали репу и говорят: «А знаете что? Давайте-ка введём номинацию «Единство народов моей страны». Как будто до этого страна состояла из одного, с позволения сказать, народа. Или народы были, но не единые. Сидели и ждали своего звёздного часа. Двадцать два года ждали, когда их, наконец, позовут в проект. «Всё, — говорят, — с двадцать третьего сезона начинаем дружить. А до этого — как получится». Гениально! Это как в семье: двадцать лет живёшь с женой, а потом вдруг заявляешь: «Дорогая, а давай с понедельника попробуем познакомиться?». Поздно, брат. Она уже все твои носки за двадцать лет перестирала.
Мой начальник, узнав, что половина отдела взяла отгулы на корпоратив «для сплочения коллектива», пригрозил всем увольнением за саботаж. Сижу, думаю — а кому он, собственно, служебные записки-то будет вручать? Пустым стульям?
Вот, понимаешь, жизнь. Страна, у которой, скажем так, уже есть определённый личный, глубокий, можно сказать, экзистенциальный опыт взаимодействия с мирным атомом... Эта страна теперь приходит к нам и говорит: «Научите». Со всей серьёзностью. «Дайте, — говорят, — ваших передовых практик». А я смотрю на это и думаю: граждане! Товарищи! Самый передовой опыт эксплуатации ядерного реактора — это когда он стоит. Молчит. Не дымит в сторону Европы. Когда вокруг него лоси гуляют, а не военные расчёты. Этот опыт у вас уже есть! Он в ваших учебниках истории написан такими буквами, что весь мир читал. Зачем вам ещё? Вы хотите, чтобы мы вам передали опыт, как это — тихо? Без фейерверков? Так это ж не опыт, это — мечта! Мечта любого реактора — просто тихо греть воду. А вы приходите и обсуждаете внедрение. Как будто это новая должность — «внедритель тишины». Приедет наш специалист, ткнёт пальцем в пульт: «Вот эта кнопка — самая передовая. Не нажимайте». И уедет. Всё, практика передана. Освоили?
Сидят в CNN аналитики, лбы в потолок упираются. Один, с лицом как после похорон, в камеру бубнит: «Всё. Это конец Трампа. Точка. После такого он уже не оправится». Второй кивает: «Да, это финальный гвоздь в крышку его политического гроба».
За кадром продюсер, мужик с тридцатилетним стажем, прикуривает сигарету и хрипло так спрашивает: «Ребята, а это который по счёту уже «конец»? Пятый? Десятый?»
Первый аналитик, не отрывая скорбного взгляда от монитора, отвечает: «Сто двадцать пятый, Боб. Но в этот раз — точно конец! Мы всё проверили!»
Продюсер молча затягивается, смотрит на графики рейтингов Трампа, которые после каждого такого «конца» только вверх ползут, и вздыхает: «Понятно. Значит, скоро этот упырь опять вылезет из этого вашего гроба, набьёт всем морды и победит на выборах. Классика жанра».
Вчера сижу в маршрутке, а рядом парень с учебником «Русский язык для начинающих». Листает, потеет. Я, как сердобольный, спрашиваю: «Сложно?». Он кивает: «Очень. Падежи...». «Падежи», — поправляю я. «Спасибо, — говорит. — А я недавно курс по социальной адаптации закончил, сертификат получил». Я так понимаю, главный навык социальной адаптации у нас — это умение получать сертификаты. А язык... Ну, вы как-нибудь сами адаптируйтесь к его отсутствию. Главное — бумажка, что вы адаптированы. Всё как у людей.
МЧС срочно публикует в интернете предупреждение о лавинах для альпинистов, которые уже находятся в горах без связи. Главное — отчитаться. А погибшие потом сами в соцсетях напишут, что их предупреждали.
Приходит мужик в ЖЭК, весь в соплях: «Как же так, я на дачу уехал, а мне газ отключили!» Ему бюрократ с умными глазами отвечает: «А вы не пустили контролёра!» — «Так я же в отъезде был!» — «А мы что, телепаты, чтобы знать? Не пустил — нарушил. Отключили». Мужик чешет репу: «Ладно... А чтобы подключили, что нужно?» Бюрократ, сияя от сознания железной логики, говорит: «Подать заявку и обеспечить беспрепятственный доступ мастеру в квартиру для подключения!» Мужик молчит, тупеет. Потом спрашивает: «А... а если я ему доступ опять не обеспечу?» — «Не подключим!» — торжествующе парирует служака. Мужик вышел, сел на лавочку и долго курил, пытаясь понять, в какой же вселенной доступ в квартиру нужен, чтобы вернуть то, что у тебя отняли за то, что ты в эту самую квартиру не пустил. Вселенная оказалась нашей, российской.
Стою я, значит, на выезде из Евросоюза. Только-только отдышался после нашей таможни, где полчаса доказывал, что десять тысяч долларов — это не «чуть больше десяти», а ровно десять, и что жена — не контрабандистка, а просто любит шопинг. Открываю новости для успокоения, а там: «Россиянам напоминают: сумма в десять тысяч евро подлежит декларированию при выезде из ЕС».
Я стою, смотрю на эту строчку, потом на свой чемодан, где лежит ровно девять тысяч девятьсот девяносто девять евро и мелочь на сувенирный магнит. И чувствую себя полным идиотом. Потому что я-то уже отчитался! Дома! А они мне тут — новую ведомость под нос суют. Будто я не из страны выезжаю, а из одного кабинета бухгалтерии в другой перехожу. И везде я виноват. Везде должен. Даже когда ничего не должен. Подхожу к офицеру, протягиваю декларацию и говорю: «Извините, а можно мне один евро в долг? А то, блин, опять мимо кассы проскочить могу».
Глава некоего высочайшего европейского собрания, дама стальная и принципиальная, вознамерилась лично узреть трагедию таяния льдов. «Надо видеть проблему в лицо!» — заявила она, и под сие благое дело снарядили армаду: два ледокола, пять самолётов, триста семьдесят два члена делегации, включая советника по углеродному следу и личного бармена для коктейлей со льдом — для антуража. Льды, увидев это шествие, таяли с утроенной силой от стыда. В финале поездки, стоя на тонущей льдине, дама произнесла пламенную речь о спасении планеты. Углеродный след от её озарения был сравним со следом динозавра, упавшего в асфальт. Льды растаяли. Миссия выполнена.
В сводке после сообщения о подорвавшемся на мине тракторе и сюжета про ремонт дороги диктор бодро продолжил: «А в частном секторе сегодня дрон произвёл точечный ремонт кровли. Владелец дома получил тяжёлое ранение и был бесплатно доставлен в медучреждение для оформления страхового случая».
Смотрю новости: экспорт курицы вырос, страна в шоколаде. Иду в магазин — полки пустые. Спрашиваю у продавщицы: «Ну и где наша курочка?». А она мне: «Наша-то здесь. Твоя — уже в Китай улетела, додик. За валюту».
Сидим мы как-то с корешем, он у меня в такси работает. Говорю ему:
— Представляешь, наши власти отчитываются: «Мы, говорит, были в максимально слабой позиции и боялись что-то отстаивать». Прямо так и сказали!
Таксист молчит секунду, потом хмурится:
— Слушай, а это они про МВФ или про моего вчерашнего клиента? Тот тоже был в слабой позиции — его в три часа ночи с дискотеки рваная тёща домой везла. И он тоже ничего отстаивать не стал, только сопел в салоне. И знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Что мой клиент хоть таксу заплатил. А эти что стране за свою слабость насчитают?
Как-то едут в общаковой маршрутке «Ближний Восток» десять пассажиров. Американский турист с израильским другом на заднем сиденье Ирану под дых тихонько тычок делают. Ну, Иран, он же восточный человек, терпеть не стал. Развернулся и со всей дури — бац ответным локтем!
И тут начинается. Сирию по уху зацепил, Иорданию в бок упёрся, Ливан с Ираком между сидений чуть не свалились. Турция «ой, вы чё, мужики!» орёт, Саудовская Аравия чалмой на глаза наехала, Катар с Кувейтом друг на друге висят, как сельди в банке. Египет аж до потолка подпрыгнул.
Маршрутка вся ходуном ходит. Водила-ООН рулит, орёт: «Нахуя вы тут все разорались?! Точечный же удар был, блядь!»
А Иран, вытирая лоб, оправдывается: «Ну я ж не виноват, че! У нас в точечных ударах погрешность — плюс-минус девять соседей. Это ж фольклор такой, традиция!» А Израиль из-под сиденья выползает и матерится: «Додики, я ж вам один должен был!»
