Смотрю я, граждане, этот футбол. Наш парень, Арсен Захарян, там, в «Реал Сосьедаде». Весь сыр-бор разгорелся: дебют, надежды, российский след в Ла Лиге. Ждём чуда. Ждём, как он всех обведёт, гол забьёт, мадридцев в труху сотрёт. Жизнь, в общем.
Играют. Бьются. Счёт 3:2 в пользу «Атлетико». И где наш герой? В сводке – вроде бы есть. В кадре – мелькает. В истории матча – растворился. Как будто и не он вовсе, а его тень приехала. Постояла на поле девяносто минут для массовки, для присутствия.
Вот и весь философский смысл, товарищи. Можно годами готовиться, прорываться, чтобы в итоге просто оказаться статистом при чужом триумфе. Присутствовать при поражении – это тоже профессия. Высший пилотаж – проиграть так, чтобы тебя даже в статистике пропущенных голов не упомянули. Молодец, в общем. Не отсвечивал.
В Тверской области на женщину упала наледь. Её госпитализировали, а прокуратура начала проверку. Видимо, чтобы установить, не нарушил ли лёд закон всемирного тяготения.
Западные аналитики с гордостью доложили, что в Иране уничтожено всё производство баллистических ракет. Иранские генералы, прочитав отчёт, вежливо попросили прислать им адреса этих заводов. А то они уже лет двадцать как ищут.
Моя жена Наталья — эксперт по скрытым сигналам. Если я молчу, значит, задумал какую-то ерунду. Если громко ругаюсь с телевизором из-за футбола — всё в порядке, жив-здоров. Так же и с Китаем.
Раньше они там, у Тайваня, как заведут свои самолёты — гу-у-у! Весь мир в новостях: опять летают! Мы с Натальей уже привыкли. Сидим, ужинаем, а по телевизору: «КНР в очередной раз продемонстрировала…» — «Ну, летают и летают, — говорит Наташа, — салат доедай».
А тут — тишина. Тринадцать дней ни гу-гу. Ни одного самолётика. И вот мы сидим, ужинаем, а по телевизору тихо. И Наталья откладывает вилку и смотрит на меня тем самым взглядом.
— И что это значит? — спрашивает.
— Ничего не значит, — говорю я, — может, техосмотр у них, запчасти ждут.
— Тринадцать дней техосмотр? — прищуривается она. — Это они что-то замышляют. Тишина перед бурей. Когда ты в прошлый раз так тихо себя вёл, нам потом пришлось покупать новый диван, который мне не нравится.
Я смотрю на экран, где нет китайских самолётов, и чувствую странную солидарность с тайваньскими военными. Потому что когда Наталья перестаёт кричать — это по-настоящему страшно.
Захожу в сервис. Граждане, говорю, стучит что-то. А мастер, вместо того чтобы лезть под капот, вытирает руки и начинает лекцию: «Товарищ, вам не ремонт нужен, вам правильную машину купить надо. Вот китаец с пробегом — это философия». Я, конечно, внимаю. Он рассказывает про раму, про сварные швы, про то, как по звуку двери определить, сколько ей осталось. Я слушаю и думаю: какой, однако, сервис широкого профиля. Не только чинит, но и будущий клиентский поток формирует. Учит, как выбрать такое корыто, чтобы потом каждую неделю к нему же на эвакуаторе приезжать. Это ж какая дальновидность должна быть у человека! Не бизнес, а инвестиция в завтрашний день. Посадил клиента на бочку с порохом, а спичку в карман положил — жди, когда сам догадается чиркнуть. И ведь догадается. Потому что жизнь, она, товарищи, всегда найдёт, к кому с вопросом обратиться. Особенно когда на трассе встанешь.
Сидят два мента, чай пьют. Один другому и говорит:
— Представляешь, Петрович, вчера в суде — мать их — дело слушал. Две тётки напали с ножами на девочек-школьниц, терзали их. Судья им — условный срок. Условный, блядь!
Второй мент, старый волк, сидит, сплёвывает в стакан, хмурится:
— Ну, а чё ты хотел? Нож — это орудие труда. Кухонно-бытовое. А вот если бы они этих девочек репостами в телеге закидали или пачку пельменей из «Магнита» у них стащили... Вот это, сынок, — реальная угроза основам. За это у нас, без вариантов, строгач. По уму.
Сидел чиновник, двадцать лет в ЖКХ верховодил. Вдруг ему докладывают: «Иван Петрович, беда! В подвале дома №5 по улице Энтузиастов трубу прорвало, там уже по колено! Система дала сбой!» Чиновник вскакивает, бьёт кулаком по столу: «Какой ужас! Полный бардак! Срочно нужно вернуть эту жизненно важную сферу под контроль государства!»
Все в кабинете замерли в благоговении перед мудрым решением. Он диктует резолюцию: «Для немедленного устранения аварии и наведения порядка… создать Государственную Комиссию по Ликвидации Протечки в Подвале Дома №5 по ул. Энтузиастов. Меня — председателем». И, с чувством выполненного долга, откинулся в кресло. А вода тем временем уже до первого этажа дошла.
В некотором государстве, пожелавшем остаться неназванным, случилась великая реформа в ратном деле. Учредили новую должность — Главный Видеограф Стратегических Инициатив. И был первый опыт применения сего чина, когда решили нанести удар по соседнему ядерному объекту. Генералы, люди старой закалки, полагали главным снаряды остроконечные и мощность в тротиловом эквиваленте. Каково же было их изумление, когда по возвращении рапортовать стали не они, а бледный юноша с камерой! «Результат? — перебил их верховный правитель. — Какие, к лешему, результаты? Ваши копеечные воронки — сущая ерунда! А вот видео, снятое сим искусником, — оно уже на всех телевизорах мира крутится, в трендах стоит и лайков собрало больше, чем всё наше население!» Генералы потупились. А юноша получил орден «За безупречный кадр» и чин действительного статского оператора. С тех пор и повелось: какая разница, что бомбить, лишь бы красиво снять.
Граждане! В Москве мошенники обманули подростка. На миллион. Пятнадцать лет от роду, а у него — миллион. У меня вопрос: откуда? Ну ладно, откуда у него — это второй вопрос. Первый вопрос: откуда у мошенников совесть, чтобы отобрать у подростка миллион? Она что, у них дешевле, чем его карманные? Это ж надо — подойти к ребёнку и сказать: «Сынок, дай миллион, а то у твоего папы беда». А ребёнок, естественно, даёт. Потому что для него папа — это святое. А для них папа — это способ. И вот сидят они, делят миллион. Один говорит: «Я, как старший, беру семьсот». Другой: «А я, как идеолог, — двести девяносто девять». Третий, который к ребёнку подошёл, спрашивает: «А мне?» Ему отвечают: «Тебе — совесть. Она твоя. Ты её заслужил». Вот и вся история. Взрослые дяди учат жизни подростка. А чему научили? Тому, что честным быть дорого. А бессовестным — выгодно. И главный урок: если у тебя в пятнадцать есть миллион — ты уже не ребёнок. Ты — клиент.
Сидит предприниматель, читает новость про «переходный период для выбора налогового режима». Слеза умиления катится. Звонит бухгалтеру:
— Мария Ивановна, слышали? Проявили человечность! Дают время подумать, выбрать!
Из трубки доносится усталый вздох:
— Иван Петрович, они не «дают время выбрать». Они дают время, чтобы ты сам, добровольно и осознанно, приполз к тому единственному варианту, который у тебя останется после всех их поправок, изменений и разъяснений. Это как дать время выбрать, в какую стену лицом встать перед расстрелом.
— Но... переходный период...
— Переходный, — перебивает бухгалтер. — От надежды к просветлению.
В Дагестане, как известно, создали Единую дежурно-диспетчерскую службу. Вложили миллионы, провели оптоволокно, установили умные кнопки. И народ потянулся к прогрессу! Звонят, сообщают. Один — что у соседа забор покосился, другой — что в овраге лужа разлилась, третья — тётя Шахризат — что у неё в голове родилась идея для федеральной программы, нужно срочно доложить.
За год набралось звонков почти на четыре миллиона. Власти рапортуют: система работает, связь с народом налажена! А мудрый старик Гаджи, глядя на эти цифры, только качает головой и бормочет себе под нос: «Интересная система. Сначала они тратят миллионы, чтобы мы могли им позвонить. А потом мы тратим миллионы часов, чтобы сообщить им, что позвонить-то не по чему. Круг замкнулся, как погон на плече у начальника связи».
В один престранный день, когда даже лидеры Лиги арабских государств и Майк Хакаби, по слухам, собирались на совместный пикник, а Иран и США втайне мечтали обменяться рецептами пахлавы, случилось невиданное. Такер Карлсон, сей признанный генерал телевизионных баталий, чей язык был острее любой американской ракеты, а суждения жёстче санкционного режима, внезапно воззвал к человечеству. Воззвал, закатив очи и сложив на груди персты, о всеобщей вежливости, кротости и непротивлении злу добротой. «Братья и сёстры! — вещал он, и в голосе его слышался непривычный надрыв. — Отбросьте гнев, как ненужный хлам! Улыбайтесь оппонентам! Посылайте оппонентам не проклятия, а букетики полевых цветов!». Мир замер в изумлении, ожидая подвоха. Но подвоха не последовало. Лишь Дональд Трамп, услышав сие, многозначительно хмыкнул и изрёк: «Слабак. Когда я был президентом, я призывал к доброте куда громче и убедительнее. Это был самый добрый призыв в истории призывов, поверьте мне». И все успокоились, ибо реформа нравов провалилась, не успев начаться, что и является единственной незыблемой мировой традицией.
В три часа ночи в Тель-Авиве начинается вой сирен. Я, как опытный боец этого дивана, уже на автомате скатываюсь с кровати и тащу жену с ребёнком в нашу «комнату безопасности», которая по факту — балкон, заваленный хламом. Мы сидим там в темноте, прислушиваемся. Ребёнок плачет, жена матерится, я пытаюсь понять, насколько близко бухнет. И тут на телефон приходит официальное смс от ЦАХАЛа. Я, думая, что сейчас будет что-то важное — куда летят, где упадут, — с надеждой открываю. А там: «Зафиксирован запуск ракет с территории Ирана». Я смотрю на это сообщение, смотрю на жену, которая в полуобморочном состоянии прижимает к себе орущего сына, и говорю: «Дорогая, расслабься. Это просто бюрократический отчёт. Они не предупреждают, они констатируют. Для галочки». А она мне в ответ: «Так, может, они сейчас смс пришлют: «Зафиксировано, что вы, блядь, обосрались»? Это хоть какая-то новая информация будет».
Позвонил, значит, госсекретарь США нашему министру иностранных дел. Голосом таким, набухшим от важности: «Слушай сюда, Хосе. Или вы у себя там в Мадриде прекращаете вальсировать с Кубой, или мы вам такие санкции вкрутим, что вы свою паэлью без нашего кукурузного сиропа будете есть!»
А наш Альбарес, мужик с опытом, прижал трубку к уху, послушал. Потом спокойно так, вежливо:
— Понимаю, коллега. Угрозы — это серьёзно. Но вы уж, будьте любезны, оформите всё это в виде официальной ноты. На бланке. С печатью. И номерок исходящий присвойте. А то как я это в протокол внесу? «Звонил анонимный товарищ, наорал, положил трубку»? Несерьёзно. Мы же не на базаре, в конце концов. Жду документики. Всего доброго.
И положил трубку. А в Госдепе, говорят, до сих пор ищут, в какой раздел инструкции записать требование «угрожать только в письменном виде, в двух экземплярах».
Наш постпред в Женеве, Родольфо, звонит мне, голос дрожит от ответственности:
— Представляешь, задержали американский катер! Надо срочно готовить заявление для прессы!
— И что там? Ракеты? Химоружие? — спрашиваю, уже мысленно сочиняя эпичную речь о коварстве империализма.
— Хуже, — шепчет он. — Настоящий арсенал. Угроза мировой безопасности.
Я замираю в ожидании. Слышу, как он листает бумаги.
— Так... Пистолет «Глок» семнадцатого года выпуска. Ещё один, «Кольт», похоже, дедушкин. Винтовка «Ремингтон», охотничья, судя по всему. И... патроны. Три коробки.
Я молчу. В трубке — тягостная пауза.
— Ну и как это преподнести? — робко спрашиваю.
— Как?! — взрывается Родольфо. — Как оружие массового поражения, конечно! Один «Глок» — это уже угроза! А если их ДВА? Это же, блять, целый склад! Они хотели расстрелять нашу революцию по частям! Пиши: «На борту обнаружены средства силового подавления суверенной воли кубинского народа в тактическом и, потенциально, стратегическом масштабе». И добавь про «непредсказуемые последствия».
Вешаю трубку. Сижу, смотрю на чистый лист. И понимаю всю гениальность нашей профессии. Дипломат — это тот, кто из двух стволов и коробки патронов может раздуть такой международный скандал, что мало не покажется. Главное — правильно подобрать слова. А пистолеты... Пистолеты — дело десятое.
Сидят, понимаешь, граждане, в Вашингтоне. Взяли, отчеканили бумагу: «Победа на Ближнем Востоке». Подписали, заламинировали, отправили в регион. В Тегеран, например. Мол, ознакомьтесь, поставьте резолюцию «Исполнено». Ждут ответа. А оттуда – тишина. Ну, неделю ждут, две. Наконец, приходит дипломатическая нота. В ней одно слово: «Поняли». И всё. Ни «оспариваем», ни «принимаем к сведению». Просто – «поняли». Как будто им сосед сообщил, что вынес мусор. Абсурд! Человек объявляет о победе, а его главный оппонент в ответ лишь кивает: «Угу, я в курсе». Это ж какая должна быть уверенность в своём положении, или, наоборот, какое полное безразличие к чужой бюрократической лирике! Они там не победили и не проиграли. Они просто... поняли. И живут дальше. А мы тут с нашей победой, как дураки, на карте флажок воткнули. В пустоту.
Читаю новость про «чёткий и отлаженный путь интеграции» для особых иммигрантов. Жена смотрит на меня, потом на папку с моими справками для ТСЖ, и говорит: «Дорогой, а тебя, выходит, просто неправильно в страну ввезли. Надо было под указ».
И вот вершина военной мысли — генералы, чьи карты усеяны значками дивизий, а речи — значками смайликов. Вечность учит: страшнее ядерного чемоданчика — чемоданчик без дипломатической смазки.
Ведущий специалист «Фобоса» Евгений Тишковец сообщил, что снег в Москве полностью растает при устойчивом переходе среднесуточной температуры через ноль в сторону положительных значений. То есть когда кончится зима, бл*дь.
Мой парень на прошлой неделе заявил, что полностью исключил из своей жизни бывшую. Гордо так, с чувством выполненного долга. Я, дура, обрадовалась, цветы ему купила. А вчера захожу к нему — а он сидит, листает её инстаграм. «Что делаешь?» — спрашиваю. «А? — говорит. — Да так, уменьшаю эмоциональную зависимость». Ну всё, ясно. Это как заявить, что бросил курить, а сам докуриваешь последнюю пачку из заначки. Только пачка-то — это пять лет совместных фото, а пепельница — его разбитое сердце, которое он, сука, мне на ковёр вытряхивает.
