Сижу, понимаешь, в суде на процессе одного экс-народного избранника. Дело пухлое, народ интересуется. И тут встаёт прокурор такой томный и заявляет: «Уважаемый суд, прошу закрыть заседание для сохранения коммерческой тайны».
В зале тишина. Я соседу шепчу: «Какой нахуй коммерческой тайны? Мужик в муниципальной думе сидел, а не в «Яндексе» код писал!». А потом дошло. Его главный коммерческий секрет, видимо, в том, как превратить общественный долг в частный капитал. И это ноу-хау, конечно, конкурентам показывать нельзя. Бизнес-план, блять, уникальный.
Моя подруга Катя, узнав, что учёные достали из ледника какую-то древнюю заразу, чтобы «изучить её поведение», долго смеялась. А потом задумалась. «Понимаешь, — сказала она, — это же чисто женская тактика. Я так со своим бывшим поступала. Сначала долго и упорно копала в глубинах его соцсетей, пока не откопала ту самую, древнюю, доклиническую инфекцию — его бывшую одноклассницу Олю. Потом специально извлекла её оттуда, стерильно упаковала в переписку на тему „а помнишь, как мы в десятом классе…“ и запустила в нашу с ним текущую реальность. Чтобы изучить её поведение и понять механизмы воздействия на нашу экосистему». Она вздохнула. «Наука, блин, не предупредила, что после изучения поведения этой ебаной Оли-инфекции экосистему придётся восстанавливать с нуля. Или эвакуироваться».
Когда двое ведут взаимовыгодные дела, но при этом делают вид, что едва знакомы, — это уже не политика, а гражданский брак. И вот теперь старший родственник из-за океана требует развода. А они лишь переставляют вазу на том же общем комоде.
Моя подруга Катя, которая вечно ищет повод для истерики, прислала мне ссылку на статью с заголовком «Магистраль М-32 обрела очертания. Как строится развязка на Приморском шоссе». И пишет: «Смотри, наконец-то что-то делают! Я каждый день стою в этих пробках! Интересно, когда достроят?»
Я открываю. Под громким заголовком — абсолютно пустая страница. Ни одной буквы. Просто белый экран. Идеальная метафора.
Я перезваниваю Кате.
— Ну что, — спрашивает она, — прочитала? Какие сроки?
— Сроки, — говорю, — грандиозные. Очертания, Кать, уже обрели. Это главное. Суть работ настолько глубока и масштабна, что её невозможно выразить словами. Это дорога в никуда, но с очень чёткими очертаниями.
— Ты опять за своё, — вздыхает она.
А я думаю, что моя жизнь — это и есть та самая развязка. Много шума, громкие анонсы («На этой неделе я точно начну худеть/искать мужа/учиться рисовать!»), а по факту — идеально чистый, нетронутый лист. И тишина.
Представьте картину: конференц-зал, флаги, официальные лица в строгих костюмах. За столом — представитель правительства и, с другой стороны, женщина в ярком платье, явно из хорошей, но нервной семьи. Чиновник зачитывает: «Акт № 147-Б о передаче тела гражданина Эрнесто Санчеса Родригеса, 1978 года рождения, признанного решением суда главой преступного сообщества, ликвидированного в ходе спецоперации...» Женщина всхлипывает в платок. «...со следами огнестрельных ранений в области головы, груди и спины. Принимаете?» — «Принимаю...» — кивает она. «Подпись, печать. Соболезнуем вашей утрате. На выходе получите памятку «Правила захоронения лиц, погибших в перестрелке с федеральными силами», пункт седьмой — про то, что венки в форме пулемётов запрещены. Всего доброго». И вот они расходятся — он на совещание по борьбе с наркоторговлей, она — хоронить пацана. Бюрократия, она такая, всех примиряет. Даже мёртвого наркобарона с государством, которое его только что убило.
Мой дядя, который трижды проигрывал квартиру в карты, учил меня в детстве: «Запомни, если хочешь кого-то напугать — пригрози, что у него отнимут жилплощадь». Видимо, он теперь в МИДе консультантом работает.
Сидят как-то мужик с женой на кухне, смотрят новости. Там Греф, глава Сбера, важный такой, вещает: «Курс доллара, по нашим прогнозам, к концу года будет 95-100 рублей. Ни одного шанса, что останется на уровне 80».
Мужик хмурится, откладывает селёдку. Говорит жене:
– Представляешь, Лен? Вот ты капитан огромного, блядь, лайнера. Ты на мостике стоишь, штурвал в руках, перед тобой радар и карты. И вместо того чтобы курс прокладывать, ты выходишь к пассажирам в зал и орёшь: «Граждане! Судя по всему, нас сейчас нахуй на мель посадит! Или, возможно, не посадит! Следите за объявлениями!»
Жена вздыхает:
– Ну, он же эксперт. Он видит тенденции.
– Какие, на хрен, тенденции?! – мужик психует. – Он не эксперт, он – шаман с костями! Кинул их, посмотрел: «Опа, выпала решка – значит, сто рублей!» А завтра кинет – выпадет «95». И мы все, лохи, ему верим и бежим менять кровные.
Тут в дверь стучат. Мужик открывает – сосед-прапорщик, весь синий.
– Слышал прогноз? – сипит прапор. – Сто рублей, блин! Давай скинемся, купим бочку самогона и долларов на сдачу. Пока эти гады курс не «сбалансировали» в жопу.
Мужик с женой переглянулись. Вынесли три банки с огурцами – последние сбережения. Сидят теперь втроём, пьют, курс к доллару высчитывают. Сошлись на том, что к Новому году он будет ровно столько, сколько у них в кармане на тот момент останется. А останется – хуй.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор с серьёзным видом вещает: «РСТ сообщает, что организованных российских туристов в зонах боевых действий практически нет».
Жена смотрит на меня, я на неё. Потом она вздыхает:
— Ну вот, а я уже надеялась. Думала, раз у нас в этом году опять отпуск в деревне у твоей мамы, так мы хотя бы в тренде. Оказывается, нет. Мы даже до «практически нет» не дотягиваем.
— Дорогая, — говорю, — мы не просто «практически нет». Мы — «категорически ни при каких условиях». Наш тур называется «Полное погружение в огородный пермакультурный ад с ежедневными лекциями о лени». Путёвки не просто не продаются — их конфискуют на таможне.
— Значит, мы пионеры, — заключает она. — Экстремалы. Те, кто выживает там, куда не ступала нога организованного туриста. Принеси-ка мне, герой, ещё чаю. И тапок, который под диваном. Там, наверное, до сих пор партизанит тот кот, которого ты в прошлый раз привёз.
Сижу, читаю новость про аукцион здания «Известий». Жена спрашивает: «Чему ухмыляешься?» Отвечаю: «Представляю, как сейчас там, в редакции, сидит какой-нибудь седой ветеран пера, смотрит на объявление и бормочет: „Ну что, коллеги? Как писали, так и вышло. Продали всё, до чего дотянулись. Теперь и мы в очереди на слом“».
Сидим с женой вечером, листаю ленту. Вижу заголовок: «Иностранец избил женщину и похитил малолетнего ребенка в российском городе». Весь мой внутренний детектив напрягся.
— Люсь! — кричу на кухню. — Смотри, какая дичь! Сейчас прочитаю!
Жена подходит, хмурится, уже готовая к праведному гневу и обсуждению краха цивилизации. Открываю новость. А там... пусто. Совершенно. Только заголовок висит, как вывеска на заброшенном магазине.
— Ну? — спрашивает Люся. — Что там за маньяк?
— Да в том-то и дело, — говорю, ощущая себя полным идиотом. — Никакого маньяка. Никакого ребёнка. Просто... тишина. И этого иностранца, получается, задержали за то, что он... заголовок написал?
Жена смотрит на меня с тем выражением лица, с которым обычно проверяет сроки годности в холодильнике.
— Значит, всё в порядке? — уточняет она.
— В полнейшем. Преступление совершили только против моего здравого смысла.
— Ну, слава богу, — вздыхает Люся и уходит варить пельмени. — А я уж думала, опять вся страна в опасности. А это просто твоё чтение. С ним у нас и так перманентный криминал.
Представляете масштаб? Гигант Tefal, чьи сковородки стоят на половине конфорок страны, вызвал в суд блогершу Степанову. Не поделили антипригарное покрытие — в прямом и переносном смысле. Месяцы тяжбы, тонны бумаг, армия юристов в галстуках дороже моей машины. И весь этот правовой цирк, вся эта мощь корпоративного гнева увенчалась гениальным актом примирения. Стороны заключили мировое соглашение. И в знак вечной дружбы и прощения компания... подарила ей новую сковородку. Блестяще! Они так и не поняли, из-за чего ссорились. Это высшая форма корпоративного идиотизма — засудить человека за молоток, а потом вручить ему новый молоток со словами: «Держи, дружище, больше так не делай». Суд Фемиды завершился вручением приза от спонсора.
Топ-менеджера «Газпром нефти» задержали за взятку. Судья, глядя на сумму, удивлённо спросил: «Это чаевые или сдача с миллиарда?»
В просторном, отдающем нафталином и важностью кабинете заседала Комиссия по расследованию фактов иностранного вмешательства во внутренние дела. Генерал-докладчик, человек с лицом, как у тома устава в кожаном переплёте, монотонно бубнил: «…фиксируем беспрецедентную активность западных спецслужб. Их агентура, щедро финансируемая, внедряет в массовое сознание деструктивные нарративы о…» Тут он запнулся, снял очки и устало протёр переносицу. «Короче, пытаются повлиять на результаты выборов». В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом кожаного кресла председателя. «Позвольте уточнить, товарищ генерал, — вежливо, но с ледяной ноткой, осведомился председатель. — Они что, не в курсе итогов?» Генерал вздохнул: «В том-то и цинизм, товарищ председатель! Обладая сверхтехнологиями, они тратят миллиарды, чтобы испортить мероприятие, результат которого был известен моей тёще ещё в прошлый вторник, когда она выносила мусор! Это хуже, чем вмешательство! Это — издевательство над бюрократической логикой!»
Сидели два Сергея, бывший глава района и его зам, на скамье подсудимых. Судья им и выносит приговор: «За то, что хернёй страдали, контракт не проверили, работы не проконтролировали — получайте, красавчики, условные сроки. Три с половиной и три года. Условно».
Аудитория замерла. Адвокат шепчет Козину: «Сергей Иваныч, это победа! Условно!» А Козин, мужик с опытом, чешет затылок и бормочет своему заму: «Слышь, Котов... А ведь они нам, по сути, за невыполнение работы — тоже невыполнение наказания вынесли. Логично, блять. Засчитали наш трудовой стаж по халтуре».
Миротворцы ООН зафиксировали эскалацию: с одной стороны было выпущено 120 снарядов. Специалисты уже готовят детальный график и прогноз на следующий раунд.
Жизнь, товарищи, ставит задачи. В городе, где каждый второй памятник — это вопрос истории, политики и совести, вдруг возникает проблема неотложная. Буратино. Деревянный мальчик с длинным носом. Стоит себе в Академгородке, никого не трогает. Но нет! Собрались граждане, мужчины, с серьёзными лицами. Подошли, потрогали. Не иначе как угроза национальной безопасности. Не иначе как наследие тоталитарного прошлого. Шутка сказать — сказка Алексея Толстого! Подпитывает имперские амбиции! И взялись за дело. Не краном, не постановлением — руками. С чувством, с толком, с расстановкой. Снесли. Убрали угрозу. Теперь можно спать спокойно. Главное — не спросить у этих граждан: «А золотой ключик у вас, случайно, не остался?» А то он, ключик-то, может, и не от той двери….
Мой парень так же сухо отчитывается о наших ссорах в чате с друзьями: «Были применены аргументы повышенной эмоциональности. В частности, в адрес объекта была направлена информация о его матери за 2017 год. Цели достигнуты».
Наш уполномоченный по правам человека требует жёстко ответить за удар по военным объектам. Вот и разберись, граждане: то ли она права человека защищает, то ли право на возмездие отстаивает. А должность-то, между прочим, гуманитарная. Ну, как гуманитарная помощь — иногда и кассетная.
Смотрю новости: наш величайший союзник, оплот демократии, лидер свободного мира — и его президент в соцсетях пишет про нашего премьера, что он «скучный, как инструкция к стиральной машине на эсперанто». И я сижу с чаем и понимаю: вот она, высшая школа дипломатии. Не какие-то там ноты, меморандумы, тонкие намёки за коктейлем. А чистой воды школьный двор: «Ты мой лучший друг, Вася! Но ты — лох, и очки у тебя кривые». Жду не дождусь, когда в ООН начнут решать вопросы не голосованием, а через «чур, я в домике, вы все в жопе!».
Эйлин Гу выиграла золото, серебро — у Ли Фанхуэй, бронзу — у Зои Аткин. И все — с китайскими корнями. Вот вам и вся ваша глобализация: просто китайцы под разными флагами катаются на лыжах. Как в хорошей семье: все призы свои забрали, а другим виднее не стало.
