Две куклы сидят в парижской хате, пьют шампанское, которое за них кто-то другой оплатил. Одна, бывшая модель, смотрит на вторую, нынешнюю блогершу, свысока.
— Ты, — говорит, — понимаешь, в каком обществе оказалась? Это тебе не в Инстаграме селфи щёлкать. Тут тонкости, намёки, статус.
Вторая, с накачанными губами, хлопает ресницами:
— А что такое?
— Вот смотри, — первая тычет пальцем в её сумку. — Это не «Биркин», это его жалкая пародия. Ты вообще знаешь, откуда у тебя на ногах эти туфли?
— Ну, мне их Паша подарил...
— То-то! — торжествующе восклицает первая. — А мне их дарил Саша! Понимаешь разницу? Саша! Миллиардер! А твой Паша — так, средненький олигаршик, даже яхта у него на два метра короче. Ты, милочка, при всём уважении, просто бомжичка временного содержания. Я вот — бомжичка с историей. И вазу туда не ставь, она — «Ла́лик»! Ты её, чай, за «Ла́лик» приняла, додик?
Смотрю я эти новости, где база Пятого флота США красиво так, с огоньком, рвётся к чёртовой матери. И думаю: вот она, истинная мощь американской армии. Десятилетиями они вкладывали миллиарды не в надёжность, а в спецэффекты. Чтобы, если что, враг не просто испугался, а ещё и зрелище получил, как в кино. Сценаристы Пентагона, блядь, работают на опережение: зачем угрожать, когда можно устроить такое шоу, что сами местные арабы ролики на ютуб выкладывают. И главный месседж ясен: «Бояться нас не обязательно. Главное — подписывайтесь и ставьте лайки».
Приезжает к нам на позицию солидный военкор с центрального канала. Говорит: «Хочу снять репортаж про вашу новейшую систему ПВО «Ёлка». Где она?» Мы молча смотрим на сержанта Васю, который в это время, прищурившись, замахивается еловой жердиной. Раздаётся характерный *дзынь-бряк*, и обломки дрона падают в окоп. Военкор бледнеет: «Это и есть... комплекс?» Вася обтирает лоб рукавом: «А что? Название полностью отражает тактико-технические характеристики. Хвойная порода, ручное управление, гарантированное поражение цели на дистанции вытянутой руки. И главное — логистика простая: срубил, зачистил, в бой. Никакого софта не просит». Журналист уехал, а мы гордимся. Наша «Ёлка» — это вам не импортный хай-тек. Это отечественный хай-тек с запахом хвои и дубиной правды.
Знаете, чем женская дружба отличается от мужской? Мужчины, чтобы не общаться, идут в гараж. А женщины организуют масштабный перформанс. Читаю новость: 700 человек в Якутии вышли на лёд, чтобы выложить древние якутские узоры. Родина письменности, всё такое. Представляю: 700 человек, минус сорок, ветер. Они там, наверное, часа два эти завитушки выкладывали. А потом встали, посмотрели на эту гигантскую ледяную «рукопись»… и разошлись по домам. Молча. Потому что главный символ общения и передачи мыслей теперь лежит на льду, а все, кто его создал, настолько продрогли и устали друг от друга, что мечтают только об одном — о горячем чае и священном праве ни с кем не разговаривать следующие сорок восемь часов. Вот она, высшая форма коммуникации: мы всё сказали, даже не открыв рта. А узоры пусть сами между собой переписываются.
Макрон потребовал прозрачности в «Дружбе». Ну, мужик явно не в курсе, что в наших-то отношениях главное — это тёплый непрозрачный туман, в котором удобно прятать концы и считать чужие бабки.
В одной весьма воинственной, но не слишком обширной губернии жил-был генерал-начальник. И была у него забота великая: соседний персидский купец, хитрый и зловредный, строил ему козни в собственном караван-сарае. Воззвал тогда генерал к своему могущественному заокеанскому благодетелю, дабы тот караул крикнул и купцу острастку учинил. Благодетель, человек решительный, немедля начал стучать молотом по караван-сараю, отчего у купца посуда треснула и нефть литься перестала.
Обрадовался было генерал, но вдруг замечает: лицо у благодетеля проясняется, да не от победы, а от телеграммы. «Что случилось, отец-покровитель?» — робко вопрошает генерал. «Да вот, — отвечает благодетель, почесывая затылок, — ценники на бензоколонках в моих удельных княжествах прыгнули, словно блохи на псарне. Мужики роптать начали, дескать, зачем им эта самая геополитика, коли на тачку заправлять нечем».
И задумался генерал горько: выходит, судьба его губернии и всех его стратегических замыслов решается теперь не картами генерального штаба, а котировками на бирже и жалобами какого-нибудь ямщика из далёкой Оклахомы, которому налили плохого керосину. «Эх, — вздохнул он, — прогресс! Раньше союзников гуманность останавливала, а ныне — цена на бензин. И где тут, спрашивается, логика, кроме биржевой?»
Под Нижним Тагилом горело кафе. Известие «14 человек эвакуировались самостоятельно» не вызвало у меня паники. У нас дома так жена из кухни уходит, когда я начинаю рассказывать, как прошёл мой день.
В Москве объявили жёлтый уровень погодной опасности. Лёгкий снежок, ноль градусов. Я прочитала это, сидя в пижаме с пятнами от чая, в своей однушке, где последним живым существом, которое меня касалось, был курьер, отдававший пакет с суши и брезгливо одёргивавший руку. И поняла страшную вещь. Государство впервые за долгое время проявило ко мне настоящую, почти материнскую заботу. Оно смотрит на мой прогноз на сегодня — «небольшая тоска, возможны вспышки самосожаления, к вечеру переходящие в панический поиск бывшего в соцсетях» — и официально предупреждает: «Девочка, осторожно. Там скользко. Можно упасть и уже не захотеть вставать». Это не МЧС. Это крик души.
Вчера жена выгнала меня с дивана. Я, как человек воспитанный, сел в кресло и, глядя ей прямо в глаза, с невозмутимым видом заявил:
— Предложение перебраться обратно на диван и посмотреть сериал остаётся в силе. Ты можешь принять его в любой момент.
Она отложила телефон, посмотрела на меня, как на идиота, и спросила:
— Это ты сейчас ко мне обращаешься? К человеку, которому ты только что наступил на ногу, занял его место и съел последнюю конфету?
— Ну, вообще-то да, — кивнул я. — Если ты хочешь о чём-то поговорить, тебе придётся прийти на диван. В Москву, так сказать.
Она вздохнула, поднялась и пошла на кухню. Я сижу, жду ответа. А она оттуда кричит:
— Песков, иди чайник выключи, он уже два часа свистит! Твои переговоры закончились полным разгромом моих нервов!
Сидят два политтехнолога, пьют кофе. Одному звонит взволнованный венгерский коллега: «Слушай, твой Зеленский только что Орбану пригрозил! Что это было? Объясни срочно, у нас тут паника!»
Технолог отхлёбывает кофе, спокойно так:
— Ну, понимаешь... Это не угроза в классическом понимании. Это скорее постмодернистский политический перформанс. Он не угрожал *ему*, он угрожал *концепту* изоляционизма в рамках общеевропейского дискурса. Метафорически.
В трубке тишина, потом:
— Он сказал: «Я вас, бл*дь, насквозь просвищу».
— Ну да! — оживляется технолог. — «Просвищу» — это же от слова «свистать»! То есть он метафорически обещает провести аудит политических нарративов Орбана со скоростью звука! Это же поэтично!
Пауза. Слышно, как венгерский коллега глухо бьётся головой о стол.
— Знаешь что, — говорит наш технолог. — Забей. Это был технический глюк. Переводчик Google с украинского на дипломатический сломался. Скажи Виктору, что это была шутка про свисток на футболе. Хотя, нет, лучше не надо... Скажи, что это он не ему, а пчеловодам в Закарпатье кричал, микрофон перепутал. Да идите вы оба в жопу, у меня кофе остыл.
Против него ввели жёсткие санкции — не разговаривать, не видеться, всё кончено. А потом сами же их и ослабили: «Ну ладно, на твой день рождения загляну, только без подарка!» И так каждый квартал. Это не политика, это типичное женское «я с тобой больше не общаюсь», которое длится ровно до первой скидки в Zara.
Трамп заявил, что проблема с судоходством в Ормузе решена: «Иранские ВМС потопили все свои катера, которые там мешались. Гениально! Мы просто дали им понять, что они — проблема, и они героически её устранили. Я бы дал им медаль, но они её, блять, уже утопили».
Граждане! Опять история. Весь город на ушах. Милиция, волонтёры, собаки, вертолёты, наверное. Ищут двух малолетних граждан, братьев. Одиннадцать и четырнадцать. Пропали. Родители в истерике, бабушка плачет, у дедушки давление. Весь ужас жизни встаёт перед глазами: люк, река, злой дядя в подворотне. Вся взрослая мудрость, весь опыт поколений бросается на поиски. А жизнь, она, понимаешь, проще. Оказывается, малолетние граждане просто... заигрались. Сидят в компьютерном клубе. Танки их виртуальные горят, а про реальных родственников, которые уже инфаркт на пороге ловят, они забыли. Взрослый мир с его тревогами, поисковыми отрядами и сводками новостей — разбился об обычное детское "ой, забыл позвонить". И ты сидишь и думаешь: мы-то тут героическую эпопею разворачиваем, а они — просто новый уровень проходят. Всё. Найдены. Живы. Здоровы. И даже не в курсе, что были потеряны. Вот и вся философия.
Жена, узнав, что я летел «Победой», спросила: «Ну что, герой, победил?» Я ответил: «Да. Победил страх смерти, голод и желание писать. Это был не рейс, а спецоперация по выживанию».
И вот наши специалисты, которые вчера штрафовали кафе за муху в компоте, сегодня в Уганде ищут природные очаги лихорадки. Жизнь, конечно, задаёт вопросы. Главный из них: где тут, граждане, в африканской саванне, раковина, чтобы помыть руки?
Мой друг — гениальный актёр. На сцене он — харизматичный следователь, который ловит преступников на слове. В кино — рефлексирующий бандит с философией, который цитирует Бродского перед заказным убийством. А в жизни он просто еблан, который не может проехать и ста метров, не нарушив. Он паркуется на газонах, как будто это его личная лужайка, обгоняет через сплошную, словно у него включён режим «погони» из боевика. На днях он с гордостью показал мне письмо счастья от ГИБДД: долг на двадцать штук. Я говорю: «Так, гений перевоплощения, а роль законопослушного водителя тебе не светит?» Он задумался, посмотрел на меня пустым взглядом и выдал: «Это не моё амплуа. Моё амплуа — быть пойманным». Вот и вся профессиональная деформация. Играет людей, которые ловят и которых ловят, а в итоге просто ловит штрафы.
Мой парень вчера с гордостью заявил, что наконец-то помыл посуду, которая неделю стояла в раковине. Я говорю: «Вау, герой! Прямо как Фёдор Конюхов!» Он такой: «При чём тут Конюхов?» А я ему: «Ну как при чём? Мужик в Антарктиде, на краю земли, где ещё есть места, куда не ступала нога человека, борется за выживание и собирает пластиковый мусор. А ты в тёплой квартире с гелем для мытья посуды и губкой с рисунком дельфина совершил подвиг. Поздравляю, покоритель жирных тарелок». Он обиделся. А я думаю — вот она, женская доля. Даже в мечтах о великом путешественнике представляешь его с метлой и совком.
Моя подруга Лера — ярая защитница природы. Она покупает только био-хлопок, клянёт пластик и молится на «зелёную» энергетику. Как-то раз мы с ней три часа выбирали зубную пасту без микропластика. А вчера она звонит и с порога заявляет: «Слушай, а давай снова начнём заказывать одежду с того самого сайта?» Я ей говорю: «Лер, ты что? Ты же клялась, что там используют детский труд и кожу вымирающих носорогов!» А она такая, деловито: «Ну, понимаешь, экономическая ситуация… Курс евро… И вообще, я посмотрела — у них сейчас просто нереальные скидки на пуховики». Вот так и живём. Одни борются с режимом, пока он не предлагает скидку на нефть. Другие спасают планету, пока пуховик не подешевеет на сорок процентов. Гибкость позвоночника — главная женская добродетель. Особенно когда речь идёт о кошельке.
Накануне восьмого марта звонит мне неизвестный номер. Поднимаю трубку, слышу молодой жизнерадостный голос: «Здравствуйте! Вам доставка цветов, выходите, встречайте!» Я, конечно, расплываюсь в улыбке – наконец-то муж проявил инициативу. Спускаюсь к подъезду, смотрю – никого. Перезваниваю. Голос уже другой, уставший и сиплый: «Слушайте, извините, это был розыгрыш. Коллега по колл-центру баловался. Но раз уж вы вышли… Не хотите оформить кредит под выгодный процент? У нас сейчас акция к празднику – для прекрасных дам». Я стою, смотрю на голый асфальт у парадной и думаю: вот оно, настоящее внимание. Даже мошенники, чтобы впарить тебе кредит, сначала дарят надежду на букет.
Читаю новость: «Всё командование Ирана живо». Сразу представил, как жена, вернувшись из долгой командировки, заглядывает в холодильник и с облегчением говорит: «О, слава богу, все котлеты целы».
