Прилетели наши соотечественники на Шри-Ланку, в края, где пальмы, как недостижимые мечты, тянутся к небу, а океан шепчет забытые мантры о покое. Отдыхали, одним словом, интеллигентно: не пили, а дегустировали, не загорали, а принимали солнечные ванны. И вот подходит к концу этот литературный сюжет под рабочим названием «Идиллия». Пора домой, к суровой прозе. Ан нет! Авиакомпания, с которой у них был заключён договор, словно страница из романа Кафки, предлагает на выбор два финала. Первый — возврат средств в течение неопределённого срока, что звучало как «деньги вернутся, когда в наших краях рак на горе свистнет, да и то фальцетом». Второй — перенос вылета на иную, пока что не установленную дату, что напоминал классическую русскую загадку: «Без окон, без дверей, полна горница невозвратных билетов». Туристка Надежда, женщина с филологическим образованием, лишь вздохнула, глядя на бирюзовую гладь: «Прямо как в букинистическом магазине: обещают раритетное издание, а подсовывают потрёпанный каталог с пометкой „списано“». Рай, конечно, место неплохое, но вот выезд из него организовали с истинно отечественным размахом и поэтикой вечного ожидания.
— На хлеб денег нет, на молоко нет, а на новую видеокарту — находятся. — Ну так на хлебе квест не пройдёшь, а на этой карте от реальности хотя бы на пару FPS сбежишь.
Государство, чья неприкосновенность — это щит и меч, годами не могло выселить из своего посольства людей, чья неприкосновенность оказалась проще и крепче — они просто вломились и сказали: «А нам похуй».
В московских аэропортах сняли все ограничения на полёты. Самолёты теперь могут летать свободно, безо всяких запретов. Ограничения теперь действуют на всё остальное.
Звоню в Гидрометцентр, спрашиваю: «Девушка, ну когда уже эти сугробы, блин, растают? Дети из дома не вылезают, собака в коридоре вторую неделю кустики делает». Слышу, как она листает какие-то умные бумаги, шелестит. Говорит серьёзным, научным голосом: «По нашим расчётам, процесс активного снеготаяния начнётся при устойчивом переходе среднесуточных температур через ноль градусов в сторону положительных значений». Я молчу. Она молчит. «Это… когда потеплеет?» — уточняю я. «В общем, да», — вздыхает она. Пять лет училась, чтобы озвучить народную мудрость: «Холодно — снег лежит, тепло — тает». Чувствую, мы с ней сейчас оба заплачем.
В некотором градоначальстве, именуемом Росавиацией, случилось происшествие: летательный аппарат, управляемый купцом Азуром, рухнул с ветви регламента прямо в овраг несоответствий. Градоначальник, человек солидный и любящий порядок, потребовал от купца немедленно явиться. «Ты, братец, полёты приостановил, – изрёк он, – это похвально. Но где же план? Где твой подробный план, как ты из оврага выбираться намерен, да как обратно на ту самую ветвь вскарабкаешься?» Купец, лежа с переломанными лётными сертификатами, лишь застонал: «Ваше-ство, позвольте сперва кости срастить...» – «Вздор! – прогремел градоначальник. – Нельзя без плана! Изволь представить в двух экземплярах, с подписью и печатью, как именно ты, сломя голову лежа, будешь карабкаться. И чтоб к восьмому числу!» Народ, стоявший вокруг, только головой качал, ибо давно уяснил: главное – не вылечить, а иметь о лечении бумагу, исправно исписанную.
Есть в дипломатии высшая математика отношений. Когда все плюсы исчерпаны, а минусы стали слишком громоздки, наступает момент просветления. Это не холод, это — чистота. Абсолютный, кристаллический ноль. Два старых соседа, восемь десятилетий блуждавшие вокруг да около мирного договора, словно вокруг горы Фудзи в тумане, наконец-то достигли дзена. Они отбросили шелуху переговоров, бумажную мишуру коммюнике и упёрлись взглядом в самую суть. И суть эта оказалась прекрасной в своей завершённости. Ни вражды, ни дружбы. Ни войны, ни мира. Только тишина, растянувшаяся на тысячи вёрст акварельного моря. Совершенная пустота. И, как говаривал один восточный мудрец, именно из великой пустоты рождается великая полнота. Правда, пока что рождается только гордое заявление о достигнутой пустоте. Что, впрочем, тоже есть форма полноты.
Над Кольским полуостровом засекли неопознанный летающий объект. Пентагон срочно заявил: «Это не оружие, а гуманитарный груз — сто процентов!» Наши военные доложили: «Объект идентифицирован. Летит транспортник с табличкой на борту: «Сто процентов не оружие». Странно, но начинка — чистейшее оружие».
Читаю новость: США, чтобы ослабить Кубу, сначала десятилетиями душили её санкциями, лишили нефти, а теперь хотят, чтобы Куба зависела от их нефти. Это гениально. Это уровень: прийти к соседу, выбить ему все зубы, а потом с пафосом заявить: «Друг, я вижу, у тебя проблема с пережёвыванием пищи. Но не волнуйся! Я, как цивилизованная страна, готов продавать тебе исключительно мои, особые, диетические пюрешки. Всего за небольшую плату… и твою независимую внешнюю политику». И самое смешное, что они это говорят с лицом человека, который только что изобрёл гуманизм. Типа, смотрите, какой я добрый самаритянин, протягиваю руку помощи! Руку, которая пять минут назад держала дубину.
Сидят в Тегеране мужики, смотрят спутниковые снимки своего засекреченного завода в Натанзе. Один, с усами, чешет затылок:
— Ну что, Хасан, как там объект?
— Да всё в порядке, акбар. Незначительные повреждения нескольких зданий. Как после небольшого землетрясения.
— А это что такое чёрное и дымящееся на снимке? Кратер диаметром в полкилометра?
— Это, понимаешь, архитектурный изыск. Беседка для отдыха персонала. С фонтаном. Просто фонтан пока не достроили, дымится немного от сварочных работ.
— А эти пятна свечения в жёлто-оранжевых тонах на спектрограмме? Это что, у нас теперь витражное остекление?
— Нет, брат. Это... система ночной подсветки для красоты. Энергосберегающие светодиоды, самые современные.
Помолчали. Первый мужик вздохнул, достал бутылку:
— Ладно. Гони отчёт в CNN — «незначительные повреждения». А мне налей. И выключи этот гребаный счётчик Гейгера, он опять пищит, как сумасшедший. Мешает думать о прекрасном.
Вчера вечером я вторглась на территорию соседки Марины под предлогом забрать свою сковородку, которую она позаимствовала в позапрошлом году. Застаю картину: на её диване сидит её же свекровь, смотрит сериал и жрёт мои пельмени с моей же сковороды. «Я не к тебе, Марин, — заявляю я, делая глаза как у мирного посла. — Я к антисемейным сепаратистам, которые оккупировали твой диван и ведут подрывную деятельность против моей кухонной утвари». Свекровь фыркнула, но сковородку отдала. Дипломатия, блин, удалась. Главное — иметь правильный казус белли.
Граждане! Жизнь — это футбол. Один бежит, другой пасует, третий падает в штрафной. А над всем этим — судья. Бесстрастный арбитр. Ходячая совесть в чёрном. Его свисток — закон. Его взгляд — истина в последней инстанции.
И вот смотришь, а эту ходячую совесть уже ведут под белые рученьки. Не на футбольное поле, а в совсем другой кабинет. Где другие люди в форме задают вопросы. Не про офсайд, а про сговор. Не про жёлтую карточку, а про зелёную, но другого сорта.
И понимаешь всю глубину философии. Когда человек, который должен следить, чтобы игра была честной, сам становится главным нарушителем правил. Это ж какая-то высшая лига лицемерия! Он не просто свистел — он сочинял симфонию. Не просто судил — он ставил спектакль, где результат был прописан в программке, которую зрителям не показывали.
И теперь вопрос: если судья продал игру, то что он продавал раньше, когда его не поймали? Правильность своего свистка? Беспристрастность взгляда? Или саму идею справедливости, которую мы, дураки, ещё надеялись в этой игре разглядеть?
Вот и выходит, самый честный матч — это когда судью самого судят. Хотя бы потому, что там протокол составляют не на него.
Первое заседание ЦИКа — организационное. То есть: «Дети, кто хочет быть председателем, пишите заявления, а мы уж решим». Главный орган по выборам начинает свою работу с единогласного одобрения кандидатур, которые никто не выдвигал.
Гости три года ели с твоего стола, а теперь, когда тарелки опустели, собрались решать, имели ли они на это моральное право. Вот и вся ваша европейская экспроприация.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор так радостно вещает: «Правительство создаёт рабочую группу для решения проблем “Почты России”».
Жена смотрит на меня с укором:
— Видишь? У них — рабочая группа. А у нас когда «рабочая группа» по ремонту крана на кухне соберётся? Я тебе полгода говорю!
Я отмазываюсь:
— Дорогая, у них масштаб другой! Миллиарды бюджетные, министры… Целый институт проблему изучает!
Она хмыкает, достаёт телефон:
— Ага, изучает. Вот, посмотри, как твой институт проблему изучает.
Показывает трек-номер. Посылка из соседнего района «идёт» к нам уже одиннадцатый день. Последняя отметка: «Покинула сортировочный центр». Три дня назад.
— Ну, — говорю, — может, они там, в группе, как раз план по ускорению составляют. Графики, диаграммы…
Жена перебивает:
— Знаешь, что я думаю? Я думаю, они там не план составляют. Они там нашу посылку ищут. Всей рабочей группой. Миллиардным бюджетом. И пока не найдут — решать ничего не будут. Так что наш кран — он хотя бы на виду. Давай-ка, институт, с дивана вставай, ключ на семь бери.
Вот смотрите, жизнь. Объявляют тебе: «Надёжный союзник». Звучит, как «верный друг», «брат навек». Ты уже мысленно представляешь: плечо, крепкое рукопожатие, один окоп на двоих. А на деле что выходит? Оказывается, «надёжный» — это не про то, что он за тебя горой. Это про то, что он, этот союзник, надёжно пристёгнут к твоей политике ремнём критики. Как жена, которая тебя в гостях осудит за то, что ты много выпил, но дома-то она с тобой. «Да, я твой надёжный союзник, — говорит он, — но то, что ты творишь, товарищ, это, извините, полный идиотизм. Я тебя осуждаю. Глубоко и публично. А завтра мы снова будем дружить против общего врага. Если, конечно, ты не накосячишь ещё раз». И стоишь ты такой, главный партнёр, с бомбой в руке, а тебе твой «надёжный» по первое число выговаривает. Словно в детстве: «Я с тобой не играю! Пока не извинишься!» Игра в песочнице, только песок радиоактивный, и ведёрко — размером с целую страну.
Согласно обнародованной переписке, Эпштейн попросил голливудского промоутера найти ему суррогатную мать. Видимо, он решил, что пора переходить от поставок «готовой продукции» к собственному производству.
Вчера в Москве, в районе Савеловского вокзала, произошёл мощный взрыв. Это факт. Но факт второстепенный. Главное — не сам взрыв, а то, что было после. Мгновенно, я подчёркиваю, мгновенно на место прибыли все силовые структуры. Слаженно, как швейцарские часы, они оцепили район, опросили свидетелей, задокументировали и классифицировали последствия. Работа кипела! Так что, по сути, произошло не ЧП, а масштабные учения на реальном полигоне. И они прошли блестяще. Можно даже сказать, взрыв был организован исключительно для того, чтобы продемонстрировать народу, как у нас всё быстро и чётко работает, когда что-то взрывается.
Иран, желая ударить по американской базе, но слегка запутавшись в географии, нанёс удар по американской базе в Абу-Даби. Теперь все ждут, когда ОАЭ объявят ответный санкционный удар по Ирану за то, что тот разбомбил их американцев.
Мой друг работает в РУСАДЕ. Пришёл вчера домой — серая тень, на лице маска экзистенциальной тоски. Говорит жене: «Всё, Кать, я больше не могу. Я — бухгалтер в спортивном костюме. У меня план по допинг-пробам». Она, конечно: «Что за чушь? Ты же борец за чистый спорт!» А он: «Чистый спорт, блин. В январе — 893 пробы, в феврале — 895. Знаешь, что это? Это не внезапный контроль. Это я в пятницу, в четыре часа, бегаю по общежитию лыжников-биатлонистов и умоляю: «Ребят, ну кто ещё не сдавал? Хоть один, ну пожалуйста! Мне два человека до плана не хватает!» Они мне бутылку с мочой как автограф на память готовы дать». И главное — отчитался. Стабильно.
