Два соседских пацана-переростка, Иран и Израиль, устроили мордобой у песочницы. Наш дипломат, как строгий родитель, высунулся в окно и гаркнул: «Прекратите! Вы оба не правы!» — после чего быстро захлопнул форточку и вернулся к чтению «Войны и мира».
Ну, я, конечно, купилась. «Экстремальный автотур на Чукотку! Пересеки Полярный круг!» — кричала реклама. Я представила себя этакой бесстрашной исследовательницей в меховых унтах, борющейся с пургой и белыми медведями. Взяла кредит, купила термобельё, в котором можно пережить ядерную зиму. Прилетаем. Нас сажают в уазик, который пахнет бензином и тоской. Едем три часа по ухабистой дороге, я уже мысленно прощаюсь с почками. И вот он, момент истины! Гид торжественно объявляет: «Внимание! Сейчас мы пересечём воображаемую линию Полярного круга!» У обочины стоит покосившийся щит с надписью. Машина замедляется на секунду и едет дальше. Всё. Весь экстрим. Я сижу, смотрю в заиндевевшее стекло на тот же бесконечный снег и понимаю, что за такие же деньги могла бы доехать до Карелии, ткнуть пальцем в любую лужу и объявить её Атлантическим океаном. А почки были бы целы.
Получила СМС: «Ваши данные на «Госуслугах» взломаны. Для возврата переведите 1000₽». Я, конечно, не перевела. Во-первых, я им не верю. А во-вторых — если они и правда всё взломали, то уже видели мой баланс и должны были мне доплатить.
Москвичи, как опытные дипломаты, уже подписали с весной все протоколы о намерениях. А зима, понимаешь, как нерадивый контрагент, заявляет: «Извините, в договоре есть пункт мелким шрифтом о праве на реванш до десятого апреля включительно». И вот она, с чемоданами, на пороге. Опять.
И вот, граждане, подполье сообщает о мобилизации волонтёров Красного Креста. Представляю картину. Собираются они в подвале при тусклом свете. Один, в маске, шипит: «Товарищи! Наше новое задание — полная открытость и нейтралитет! Всем надеть нарукавные повязки с ярким опознавательным знаком! Но — тихо! Чтобы никто не догадался!». Другой, глядя в свод правил, бормочет: «А первое правило Красного Креста — не говорить о Красном Кресте?». Жизнь всегда найдёт, куда вставить свой абсурд. Самую публичную в мире организацию — в глубокий тыл. Чтобы гуманитарный груз вёз человек с лицом, перекошенным от секретности, который на вопрос «Куда путь держишь?» отвечает: «Не могу сказать… но по Женевским конвенциям».
Атаман требует на каждом круге обсуждать резерв Минобороны. Теперь вместо «Ну что, братцы, погуляем?» старшина начинает планерку: «Пункт первый: мобилизационный ресурс. Кто за шашку, кто за клавиатуру? Второй: апдейт устава в PDF...» Старый казак шепчет соседу: «Я в Османскую бежал от меньшей хуйни».
И нашли алмаз в двести карат, чудо природы, слезу Хроноса, сгусток вечности. Весь мир замер в ожидании аукционов и репортажей. А у нас, на севере, философия иная. Главный инженер комбината, озабоченно почесав щетину, молвил: «Экскаватор, он, конечно, аккуратно копал, но корень ели мог задеть. Это ж, блин, наследие». И пошло: комиссия по наследию, акт о состоянии хвои, слушания о моральном ущербе дереву. Алмаз, тот самый сгусток вечности, лежит в сейфе на обычной ватманской бумаге. А под окнами кабинета — та самая ель, теперь огороженная бархатными верёвками, — стоит, сияет новенькой табличкой «Памятник живой природы. Не трогать. Здесь копали». И в этом есть высшая правда: бриллиант — он для чужих, а дерево — оно своё, греет душу. Вечность может и подождать.
В прокуратуре сидят, дело в суд отправили. Чай попили, печеньки поели. Вдруг старший смотрит пустыми глазами на младшего и говорит: «А верни-ка дело обратно». Тот бледнеет: «Товарищ полковник, оно ж уже у судьи на столе! Там резолюция, номер, всё как положено!». Старший хмуро так говорит: «Понимаешь... Я тут подумал. Мы ж его отправили, а обратного талона не взяли. Как в ЖЭКе. Принёбался, а расписки нет. Значит, и дела нет. Нефиг судью бумагой заёбывать. Неси сюда, будем считать, что оно ещё у нас». Младший понял: главное — не правосудие, а чтобы в журнале учёта всё сходилось.
Всю жизнь писал про бандитов. Потом понял — зачем нужен посредник?
Сидим мы как-то с мужиками на кухне, решаем глобальный вопрос: как поделить последнюю банку тушёнки, чтобы никто не обиделся. Споры, аргументы, уже почти договорились. И тут из-под дивана раздаётся тоненький голосок:
— А я считаю, что без моего участия вы эту проблему не решите!
Мы затихли. Смотрим друг на друга. Отодвигаем диван, а там — домовой. Сидит на пыльном мячике, руки в боки, морда серьёзная.
— Вы тут тушёнкой торгуете, — говорит, — а меня, основного потребителя крошек со стола и вибраций от ваших споров, даже в переговорный процесс не включили! Это, между прочим, нарушение всех мыслимых и немыслимых конвенций. Я требую признать мою субъектность и выделить мне законную долю — двадцать процентов от харчей и право вето на включение света после полуночи.
Мы молчим. Потом Вадик берёт банку, открывает, откладывает ложку тушёнки на блюдечко и ставит под диван.
— Договорились, — говорит. — Но вето на свет — это перебор. И признаём мы тебя или нет — всё равно будешь тут жить.
Домовой подумал, хмыкнул и потянул блюдечко к себе.
— Ну, ладно. На безрыбье... Главное — процесс пошёл.
Президент Финляндии жалуется, что Трамп назвал его чужим именем. А чего он хотел? Это же Трамп. Он своего вице-президента по кличке «Хрюша» зовёт, а вы тут со своими финскими фамилиями лезете.
Мой парень с его системой ПВО из трёх кошек, которые сбивают всё, что летит, паникует, что я могу разрушить его мир одним сообщением: «Нам надо поговорить». А потом он включает новости и слушает про уязвимость ядерных держав. Ну, взаимопонимание.
Сидим с женой, смотрим новости. Дикторша с каменным лицом вещает: «Почти семьдесят процентов россиян поддерживают идею "российской полки" в магазинах». Жена одобрительно кивает, мол, правильно, надо своё поддерживать.
«Интересно, — говорю я, — а как они эту полку искать будут? По флажкам? По портрету губернатора?»
«Не прикалывайся, — отмахивается она. — Это важно. Символично».
Через неделю иду в гипермаркет. Ищу томатную пасту. Полки ломятся, глаза разбегаются. И тут я её вижу. Ту самую. Выделена цветом, обклеена триколором и надписью «Сделано с душой!». На ней стоят три банки какой-то морковной икры образца 2022 года и пакет гречки. Всё. Рядом — стена из итальянской пасты и польского соуса. Народ к «российской полке» даже не поворачивается, потоком огибает, как островок посреди реки.
Вечером рассказываю жене. «Ну и что? — говорит она, не отрываясь от телефона. — Главное, что она есть. Мы же за!» И тут до меня доходит весь цимес. Мы все — за. За саму идею полки. А заметим ли мы, что на ней пусто, или что мы проходим мимо неё, даже не моргнув глазом, — это уже десятое дело. Поддержали и забыли. Как и полагается настоящему патриоту.
Звонок в три ночи. Голос с кавказским акцентом, деловитый:
— Ассалам алейкум, брат. Понимаем, ты в Дубае застрял, билетов нет, визы горят. Не проблема. У нас спецэвакуация. Всего тысяча долларов. Наличными.
Я, просыпаясь:
— Тысяча? За что? За верблюда, что ли?
— Нет, брат, что ты! — обижается голос. — Верблюд дороже. У нас технологичный пакет. Чёрный Land Cruiser довезёт до секретного аэродрома в Шардже. Там частный самолёт — старый, но летает. До Одессы.
— До Одессы? — переспрашиваю я. — А оттуда как?
— Брат, — говорит голос снисходительно. — Ты в Дубае сидишь, где салат «Цезарь» стоит как твоя старая «Лада». Ты думаешь, за тысячу баксов тебя на белом «Боинге» с шампанским отправят? Это бюджетный вариант. В Одессе тебя встретят, дадут в руки вёсла и скажут: «Вперёд, браток, Румыния в сорока километрах, греби, пока не кончился паёк». Это же логистика!
Ограничили тарифы на такси в непогоду. Теперь в метель ты либо не доедешь, либо поедешь на «официальном такси» за тройную цену, но с чеком. Прогресс!
Сидят наши шесть паралимпийцев в Милане, пьют минералку. Заходит первый контролёр:
— Встали! На допинг!
Проверили. Только уселись — второй:
— Встали! На допинг!
— Так нас же только что...
— Не разговаривать! Процедура!
Проверили. И так десять раз за день. Шестой спортсмен, мужик на протезах, не выдерживает, хватает одиннадцатого контролёра за грудки:
— Да вы, блядь, определитесь уже! Или мы настолько чистые, что в это нихуя не верится, или вы всех своих родственников на работу устроили, чтобы каждый хоть раз пописал в баночку!
Вот, граждане, интересный феномен. Сидят два богатыря, два спортсмена. Один — вся страна знает, в каждом скандале мелькает, в каждой рекламе улыбается. Другой — за океаном шайбу гоняет, тише воды, ниже травы, вроде бы. И первый, с отечественной славой, вдруг заявляет: «Да он популярнее! Он — легенда!». И все ахают: какая скромность, какое признание!
А я смотрю на это и думаю. Популярность — она как геморрой. Когда он у тебя — все твои мысли только о нём. А когда он у соседа — это просто предмет для спокойного, почти научного обсуждения за чаем. «У Василия, знаете, интересный случай, классический наружный...» И даже зависти нет. Есть лёгкая, философская грусть. И понимание, что пока у Василия болит его популярность, ты можешь спокойно идти и делать свои дела. Правда, какие дела — уже другой вопрос. Но это уже не про популярность, это про жизнь.
Сидим вечером с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Россия готова выступить посредником в урегулировании конфликта между США и Ираном». Я, поперхнувшись чаем, говорю:
— Слушай, ну они-то хоть войну свою закончили? Или как?
Жена, не отрываясь от носка, который зашивает, философски так отвечает:
— А ты помнишь, как в прошлом году твой брат Коля, когда у них с Маринкой уже три месяца посуда летала, приехал к нам и два часа читал лекцию о гармонии в семье?
— Помню, — говорю. — Ещё ты ему тогда сказала: «Коля, иди свой гарнитур от шрапнели прикрой».
— Вот, — кивает жена, вдевая нитку в иголку. — Теперь представь, что у Коли есть ядерная триада. Это и есть внешняя политика.
— Как вы установили связь с соседним подразделением?
— Прогрыз оптоволокно, как учили: «Надо грызть до победного конца!»
— Так это же метафора была, блин!.. А кабель где?
— В животе. Теперь у меня интернет на уровне интуиции.
В Нижнекамске, как вы знаете, с помпой отменили режим угрозы атаки БПЛА. Торжественно, с чиновниками и репортёрами. Аэропорт, который последний пассажирский рейс видел ещё тогда, когда Путин не был президентом, а был просто перспективным питерским чиновником с копной волос. И вот они стоят на взлётной полосе, заросшей одуванчиками и подорожником, и объявляют: «Граждане! Отныне вы можете не бояться!» А бояться-то и некому. Только голуби да бродячие собаки. Одна собака, видимо, услышала, подняла ногу у стойки регистрации и посмотрела на председателя комиссии таким взглядом, будто хотела сказать: «Дурак, ты бы лучше масочный режим для ворон отменил. А то они тут уже второй год в масках чихают на всех сверху».
