В Нижнекамске, как вы знаете, с помпой отменили режим угрозы атаки БПЛА. Торжественно, с чиновниками и репортёрами. Аэропорт, который последний пассажирский рейс видел ещё тогда, когда Путин не был президентом, а был просто перспективным питерским чиновником с копной волос. И вот они стоят на взлётной полосе, заросшей одуванчиками и подорожником, и объявляют: «Граждане! Отныне вы можете не бояться!» А бояться-то и некому. Только голуби да бродячие собаки. Одна собака, видимо, услышала, подняла ногу у стойки регистрации и посмотрела на председателя комиссии таким взглядом, будто хотела сказать: «Дурак, ты бы лучше масочный режим для ворон отменил. А то они тут уже второй год в масках чихают на всех сверху».
Сидят муж с женой, смотрят новости. Там психолог Башкин вещает: «Главное в подарке — эмоции, а не цена!» Муж смотрит на жену, она — на него. Он берёт пульт, выключает телевизор, хлопает её по попе и говорит: «С праздником, блядь!» Она ему: «Идиот!» Он: «Вот! Обе эмоции — и радость, и удивление. А денег — ноль. Я чё, не психолог?»
В одном высоком кабинете, где пахло лощёной кожей и геополитикой, чиновник Госдепа с гордостью тыкал указкой в график. «Коллеги, взгляните на пиковую эффективность третьего марта! Восемь тысяч пятьсот единиц… то есть, душ благополучно выведены с театра потенциальных боевых действий! Это на сорок семь процентов выше планового показателя по бегству!» В зале раздались сдержанные аплодисменты. «А в целом, — продолжал он, сияя, — с момента нашего блестящего дипломатического манёвра регион покинуло свыше семнадцати тысяч американских граждан. Мы создали для них все условия для принятия волевого решения об отпуске!» Тут его перебил молодой стажёр: «Сэр, а не является ли это статистикой провала?» Чиновник снисходительно улыбнулся: «Молодой человек, вы путаете причину и следствие. Это не люди сбегают от нашей политики. Это наша политика так виртуозно создаёт для них уникальные возможности для оперативной смены географической дислокации. Мы не тушим пожар. Мы мастерски организуем демонстрационный показ работы пожарных выходов. И, чёрт возьми, выходим в лидеры по показу!»
Консул устроил приём для двенадцати наших туристов. Всё по протоколу: фуршет, речи, фото на память. Они так важно ходили, пока один челябинец не спросил: «А бесплатный бар продлили?»
Смотрю новости: на Кубе, где бензин — миф, а запчасти — легенда, какие-то ребята на исправном катере пограничную службу атаковали. Жена смотрит на меня и говорит: «Видишь? Если мужчине очень надо, он даже в условиях тотального дефицита найдёт способ устроить подвиг. Или дебош». Я молчу. Ищу в памяти, когда я в последний раз в условиях дефицита времени и сил находил способ… Нет, не атаковать. Хотя бы посуду помыть. Не находится.
Наш отдел маркетинга получил задачу — раскрутить новый журнал «Секс и наука». Первый же материал получился громким: «Названы подходящие для стимуляции точки G позы». Я, как главный редактор, с гордостью вычитал текст перед публикацией. Шедевр состоял из трёх абзацев. В первом говорилось, что некая Кэрол Куин назвала позы. Во втором — что многие ошибаются насчёт глубокого проникновения. Третий абзац был посвящён тому, где можно купить её книгу. Собственно, и всё. Ни одной позы, ни одного намёка, ни одной буквы по существу. Я позвонил автору, молодой амбициозной журналистке. «В чём прикол? Где обещанные позы?» — спросил я. «В этом и есть прикол, Илья Петрович, — бодро ответила она. — Мы назвали факт их названия. Это метаконтент. А сами позы… Ну, это же точка G. Если бы мы их знали, мы бы тут не работали, а лежали на Мальдивах». Я повесил трубку и допил холодный кофе. Гениально. Мы продаём не знание, а его иллюзию. Прямо как в браке.
Ситуация напомнила мне наш подъезд. Две соседки три года не разговаривают из-за сломанного звонка. Та, что снизу, обвиняет верхнюю в том, что та его сломала и врёт, будто не слышит. Верхняя парирует, что её вообще не было в городе, когда это случилось, и требует письменных доказательств. Они пишут друг другу гневные записки, клеят их на дверь, привлекают в свидетели почтальона. А звонок-то не работает, потому что весь дом два года как на капитальном ремонте, и дверь с кнопкой давно снесена бульдозером. Но это не важно. Важен принцип. И возможность с серьёзным видом кричать в пустоту: «Я тебе ноту направляла!».
— Мы получили все лицензии на энергоблоки, — доложил Лихачёв. — Подробный отчёт о том, как мы их себе выдали, уже лежит у вас на столе. МАГАТЭ молча перевело взгляд с пустого стола на Лихачёва и вежливо попросило прислать стул.
Сидим мы с Саньком на берегу лимана, удочки забросили, пиво потягиваем. А на горизонте, за терминалом, знакомое зарево начинает разгораться, оранжевое такое, уютное. Санёк вздыхает, достаёт телефон, читает вслух новость: «Объекты функционируют в штатном режиме, угрозы надёжности экспортных поставок нет».
Я ему говорю: «Сань, а как они это определяют? У них, что, шкала такая: „штатный режим“, „лёгкое подпаливание“, „пиздец“?»
Он отпивает, смотрит на пламя, которое уже вовсю лижет небо, и философски так замечает: «Ну, видишь ли, Вадик, пока нефть не из *конкретно этой* горящей трубы пошла — угрозы нет. Она ж из соседней трубы идёт. А та — в соседнем регионе, по документам. Так что всё функционирует. Просто некоторые объекты функционируют ярче, чем другие».
Тут его телефон завибрировал. Смотрит — оповещение: «Внимание! В связи с плановыми учениями ПВО возможно кратковременное свечение в небе». Мы переглянулись, выпили. Ну, плановые же учения. Всё штатно.
Всё в этом мире стремится к порядку, — размышлял я, глядя, как в аквариуме одна рыбка методично гоняет другую по кругу заточения. Даже хаос, если вглядеться, подчиняется своим тайным ритмам. Падающая башня знает траекторию своего падения. Пламя знает форму своего танца. Так и великие державы, с их древней, как пыль пустыни, мудростью, ведают сокровенный порядок вещей, незримый для суетного взгляда. И когда глашатай одной империи с каменным лицом вещает, что в соседней, объятой пламенем улиц, царит полный контроль и хаос не допущен, — в этом есть высокая поэзия. Это всё равно что смотреть на изнанку персидского ковра: для непосвящённого — лишь клубок беспорядочных узлов и торчащих ниток, настоящий бардак. Но переверни его — и ты увидишь безупречный лик совершенства. Просто мы, грешные, вечно смотрим не с той, парадной, стороны.
— Дорогой, я сбила твой дорогущий дрон, который залетел на кухню.
— Боже, это же новейшая модель!
— Зато комар, который тут третий день зимует, — жив. Угроза сохраняется.
Выпустили, граждане, к Восьмому марта карту «Тройка» с тюльпанами. Красиво. Романтично. Борьба за права женщин и весенние цветы. Купил такую жене. Говорю: «Дорогая! Символ твоей свободы, независимости и права на личное пространство!» Она посмотрела на карту, потом на меня. Говорит: «А использовать-то его, это право, где? В вагоне метро в час пик?» Я молчу. А она продолжает: «Подарок, конечно, трогательный. Тюльпан на карте. Как будто букет принёс, но сразу засунул его в дверь, чтобы не захлопнулась. Спасибо. Очень жизненно». И пошла чай разливать. А я сижу, карточку в руках верчу. И думаю: точно. Борьба за права — она ведь не на картинке. Она — в том, чтобы в толчее эту самую «Тройку» к турникету приложить, да ещё и локтями никого не задеть. Вот вам и весь праздник.
В Якутске, как вы знаете, после падения ребёнка из окна детсада завели административное дело. Не на воспитательницу, которая отвернулась. Не на заведующую, которая не оборудовала окна. И даже не на производителя этих долбаных рам, которые открываются от дуновения ветра. Нет. Дело завели на сам факт падения. Нарушение статьи 12.34 «Падение малолетнего лица с высоты без согласования с надзорными органами». Приехала комиссия: «Так, где место происшествия? Покажите траекторию. А почему он падал не по утверждённому маршруту? Кто разрешил ему лететь вниз головой? В протоколе указано "упал", а свидетели говорят — "полетел". Это разночтение!» И главный, поправляя очки, изрёк: «Падение зафиксировано. Но где акт о предварительном испытании окон на предмет выпадения? Где журнал инструктажа детей по безопасному приземлению?» В общем, дело шито-крыто. Окна, как висели опасные, так и висят. Зато в статистике теперь не просто ЧП, а оформленное административное правонарушение. Прогресс.
Ну вот, назначили нового торгового представителя в Азербайджан — Адама Хакимова. А я смотрю на это и думаю: гениальный ход, ребята. Прямо библейский уровень стратегии. Всех предыдущих представителей звали Сергей Петрович, Александр Викторович... А тут — Адам. Первый человек. Его отправляют в страну, которую часто называют «раем на Кавказе», то есть в местный Эдем. Чёткая логика: чтобы наладить идеальные торговые отношения, нужно начать всё с чистого листа. С нуля. С первого человека. Он приедет, посмотрит на этот восточный базар, на гранаты, на нефть и скажет своему замку, которого, ясное дело, будут звать Ева: «Слушай, дорогая, тут яблоки, конечно, ничего, но давай-ка мы им трубопровод предложим, а они нам... хурму». И будет всё честно, без греха контрабанды. Потому что если тебя зовут Адам, ты просто физически не можешь заключать невыгодные контракты — у тебя ещё опыта-то нет, ты только вчера из глины!
Звонок жене из командировки в Белгородскую область.
— Дорогая, тут свет отключают, бензина нет, обстреливают...
— Я знаю, — перебивает она. — Вам уже везут помощь.
— ГСМ? Генераторы?
— Четыре фуры. Одеяла, подушки и два комода.
Я молчу. Она вздыхает:
— Ну, ты же хотел, чтобы я чаще думала о твоём быте? Вот и думаю.
Власти так борются с гололёдом, что моя машина теперь не скользит по льду. Она просто тихо умирает от коррозии у обочины. Спасибо, родные, вы спасли дорогу от меня, а меня — от желания куда-либо ехать.
Рэпер отчитал полицию в треке. Ему ответили не битом, а квитанцией на десять штук. Он получил самый бюрократический респект в своей жизни.
Сижу, смотрю спортивный канал. Там эксперты с умными лицами обсуждают, догонит ли наш Овечкин великого Горди Хоу по голам в домашних матчах. Цифры, графики, проценты. Я слушаю и понимаю, что чувствую. Это же чистейшая, беспримесная мужская логика. Мы можем неделями не звонить родителям, забывать о годовщинах свадьбы и путать имена собственных детей. Но вот потратить три часа, чтобы с серьёзным видом выяснить, обгонит ли живой парень мёртвого — это святое. Это не спорт. Это уже археология какая-то, только с клюшками. Вся наша мужская цивилизация стоит на этом: на способности с полной самоотдачей решать задачи, которые изначально никому нахуй не сдались.
Наш отдел кибербезопасности собрался на планёрку. Руководитель, сияя, как новогодняя ёлка, показывает слайд: «Коллеги, великолепные новости! К 2026 году мы ожидаем двукратный рост выявления дроп-карт!». Зал вежливо хлопает. «Динамика впечатляющая, — продолжает он, — мы видим взрывной рост популярности этого инструмента на теневом рынке, настоящий прорывной тренд!». Я сижу и думаю: блин, так и хочется спросить — а вы, случаем, в портфель мошенников не инвестируете? Может, долю в их прибыли просите за такие радужные прогнозы? Вместо борьбы с пожаром мы с воодушевлением предсказываем, как он красиво и ярко будет полыхать. Выходишь с совещания с чувством, что работаешь не в финтехе, а в рекламном агентстве для кардеров.
В редакции новостного портала царила торжественная тишина, подобающая моменту. Редактор, человек с лицом, словно высеченным из гранита вечных ценностей, закончил набирать заголовок: «УМЕРЛА ЛЕГЕНДА». Шрифт был скорбный и жирный, как массивная дверь в небытие. Он откинулся в кресле, ощущая тяжесть исторического момента. Под заголовком должен был раскинуться океан текста — воспоминания, анализ влияния, цитаты современников, слеза ностальгии, застывшая на щеке цивилизации. Он мысленно уже слышал прощальный аккорд, видел чёрно-белые фотографии юности, которая была у всех, но которой больше нет ни у кого. Он нажал «опубликовать». И под величественным, как надгробная плита, заголовком расстилалась девственная, нетронутая белизна. Ни слова. Пустота. Совершенная, абсолютная, звонкая. И тогда он понял: это и есть самый точный некролог. Не легенда умерла. Умерло всё, что можно было о ней сказать. Остался только клик — сухой щелчок по крышке гроба.
