В редакции новостного портала царила торжественная тишина, подобающая моменту. Редактор, человек с лицом, словно высеченным из гранита вечных ценностей, закончил набирать заголовок: «УМЕРЛА ЛЕГЕНДА». Шрифт был скорбный и жирный, как массивная дверь в небытие. Он откинулся в кресле, ощущая тяжесть исторического момента. Под заголовком должен был раскинуться океан текста — воспоминания, анализ влияния, цитаты современников, слеза ностальгии, застывшая на щеке цивилизации. Он мысленно уже слышал прощальный аккорд, видел чёрно-белые фотографии юности, которая была у всех, но которой больше нет ни у кого. Он нажал «опубликовать». И под величественным, как надгробная плита, заголовком расстилалась девственная, нетронутая белизна. Ни слова. Пустота. Совершенная, абсолютная, звонкая. И тогда он понял: это и есть самый точный некролог. Не легенда умерла. Умерло всё, что можно было о ней сказать. Остался только клик — сухой щелчок по крышке гроба.
В некотором царстве, а точнее, в одной весьма благоустроенной европейской квартире, проживал в изгнании некто, именовавший себя Наследным Принцем. Власти у него было ровно столько, сколько полагается человеку, чей главный государственный акт — подписание меню на завтрак. Но душа его, как у всякого истинного администратора, жаждала реформ и переустройств, особенно в отношении далёкого отечества, которого он не видел с тех пор, как носил короткие штанишки.
Однажды, осенившись мыслью, что Европа без его указаний совсем обленилась, вознамерился он излить ей спасительные советы. И, о чудо! Сама Европа, в лице двух почтенных иностранных посланцев, явилась к нему по телефону. Воспылав рвением, Наследник, дабы не ударить в грязь лицом перед просвещёнными собеседниками, решил блеснуть исторической эрудицией. «Что нужно вашим державам? — воскликнул он, сверкая духовным взором в потолок. — Нужен новый поход! Крестовый, понимаете ли! Да-да, самый что ни на есть средневековый, с благословения!»
Посланцы, кашлянув, согласились, что мысль глубокая и, главное, свежая, как трёхдневная рыба. А Наследник, повесив трубку, долго ещё ходил по ковру, чувствуя приятную усталость от свершённого исторического деяния. Ибо когда нет ни армии, ни совета, ни даже собственного герба на конверте, остаётся одно — призвать тени рыцарей с пыльных гобеленов, дабы те, чая, навели порядок в отечестве. И сие есть верх государственной мудрости, доступный всякому, у кого есть телефон и великие, хотя и совершенно беспочвенные, иллюзии.
Позвонила подруга из Сочи, рыдает в трубку: «Представляешь, мы тут три часа на границе с Абхазией простояли! Все машины развернули!» Я, конечно, начинаю её утешать стандартным набором: мол, геополитика, режим, безопасность, всё такое. А она сквозь всхлипы: «Да какая, нафиг, безопасность! Объявление по громкой связи было — „Граница закрыта из-за работы системы ПВО“. Это как?» Я уже хотела пошутить про то, что, наверное, беспилотники с чебуреками летать стали, но она меня перебила. Оказалось, всё проще и идиотски гениальнее. Их собственная система, которая должна сбивать вражеские дроны, так лихо начала отрабатывать на ближних подступах, что обломки и «неопознанные объекты» (читай: всё, что плохо летало) начали падать прямиком на дорогу и КПП. То есть границу закрыли не потому, что к ним кто-то летит, а потому что от них самих летит во все стороны. Это как если бы вы, спасаясь от комара с дихлофосом в руке, заперлись бы в кладовке, потому что иначе сами же себя и отравите. Логика железная. Сидим, значит, защищаемся. В основном — от самих себя.
Сидим мы как-то на кухне, пьём чай с вареньем. Включаю новости. Там наш дипломат, с лицом строгим и озабоченным, заявляет: «Россия глубоко обеспокоена эскалацией на границе Афганистана и Пакистана». Я чаем поперхнулся. Сосед по столу, дядя Витя, сантехник, спрашивает: «Чё ты?» Я ему: «Дядя Витя, ты новости-то смотришь? Мы, получается, сейчас в двух ипостасях выступаем. Как участник банкета и как дежурный по столовой, который беспокоится, что за соседним столиком салат «Оливье» неправильно едят — вилкой, а не ложкой! У нас самих пол-Украины в руинах, а мы тут Пакистан с Афганистаном уговариваем: «Ребята, ребята, не надо драться! Смотрите, как некрасиво получается!» Это ж надо так лицо сохранять!» Дядя Витя задумался, хрястнул солёным огурцом и выдал: «А чё? Нормальная позиция. Я, когда у себя в подвале с засором воюю, тоже всегда соседям кричу: «Тихо там наверху, не мешайте работать! Мир во всём мире нужен, блин!» Сидим, молчим. Абсурд, он, как ржавчина, — если въелся, уже не отскоблить.
В граде Цифрограде, дабы искоренить дикое междометие, коим народ выражал все чувства от восторга до крушения, мудрый Градоначальник повелел заменить оное на «ёлки-палки». И народ, смирившись, начал выражать крушение цифровое, душевное и государственное столь же кротко и благообразно. А Градоначальник, узрев всеобщее благолепие, первым делом тихо и смачно молвил: «Ну вот, блин...».
В редакцию центральной газеты ворвался взволнованный гражданин в разорванном пиджаке.
— Печатайте немедленно! — кричал он, стуча кулаком по столу. — Я сам видел! Сотни очевидцев! Над Тегераном — тучи самолётов со звёздами, грохот, взрывы, паника!
Главный редактор, интеллигентный мужчина с пенсне, вздохнул.
— Уважаемый, все мировые информагентства, включая наши, сообщают: ничего не было. Тишина.
— Так это же и есть доказательство! — воскликнул гражданин, сияя от озарения. — Если все СМИ хором отрицают то, что видели сотни, значит, событие было настолько грандиозным, что его решили замолчать! Отсутствие доказательств — самое весомое доказательство!
Редактор почесал переносицу.
— Любопытная логика. А если я скажу, что вы сейчас не стоите в моём кабинете, а спите у себя дома, то ваше яростное отрицание этого факта станет неопровержимым подтверждением вашего здесь присутствия?
Гражданин задумался, потом лицо его озарилось новой мыслью.
— Чёрт... А ведь и правда, у меня сегодня выходной. Значит, я и вправду всё это... придумал?
— Вот и славно, — кивнул редактор. — А теперь идите и придумайте, что вы не вышибли мою дверь. Коллективно.
Звонок в ВОЗ:
— Алло, у вас есть данные о пострадавших от белого фосфора?
— Нет.
— А от чёрного?
— Тоже нет.
— Странно... А от какого тогда есть?
— От пищевого. И то — только о переевших.
Государство десять лет боролось с нелегальными таксистами. Потом махнуло рукой, назвало их «самозанятыми», и — бац! — у нас сразу 300 тысяч законных водителей. Главное — правильно назвать проблему, и её как не бывало.
Сидим мы, значит, в салоне, уже объявили «готовьтесь к посадке в Оренбурге». В иллюминаторе — сплошное молоко, туман. Вдруг двигатели ревут, и мы снова в облаках. Тишина. Потом голос командира, такой деловой: «Уважаемые пассажиры, в связи с погодными условиями выполняем посадку на запасном аэродроме. В Уфе». Ну, думаю, бывает. Смотрю в окошко — а рядом с нами, крыло в крыло, второй «Боинг» плывёт, тоже, наверное, в Уфу. Картина маслом: два лайнера, как на параде, дружно свалили из Оренбурга. Приземлились. Выходить нельзя. Через полчаса стюардесса, уже с потухшим взглядом, объявляет: «С вами сейчас будут работать представители авиакомпании». Открывается дверь, заходит мужик в жилетке с надписью «Психологическая поддержка» и несёт стопку бумажных стаканчиков. «Коллеги, — говорит он, — главное — дышать. И вот вам вода. Оренбург будет завтра. Может быть». А мы уже и не ропщем. Сидим, дышим. Запасной аэродром — он такой, он не город меняет, он жизнь перезагружает. С Уфы всё начинается.
Главная опасность менингита — недостаточная информированность о нём. Главная опасность моей жизни — чрезмерная информированность о ней. Особенно в три часа ночи, когда мозг любезно предоставляет полный отчёт обо всех косяках, начиная с пятого класса.
Сидят два мужика на лавочке, один газету читает. Читает и хмыкает.
— Слушай, Петрович, тут пишут, один эксперт предупредил. Говорит, есть риск, что к нам из Ирана всякая дрянь воздухом занесёт. Продукты горения, мол.
Петрович, не отрываясь от созерцания асфальта, сплёвывает.
— Занесёт... Из Ирана... — протягивает он. — А хуле, логично. У нас ж ветер с юга дует. Значит, может и занести. Вон, в девяносто третьем, помнишь, телёнок от Шарипова с соседнего хутора к нам занесло — три дня по огороду шлялся, капусту жрал. Так что всё возможно.
Первый мужик газету опускает, смотрит на Петровича с немым вопросом.
— Ты это... телёнка с радиоактивным пеплом не путай.
— Да я и не путаю! — оживляется Петрович. — Принцип-то один! Не заперли они там свою херню — она и пошла гулять. Сквозняк, блядь, межгосударственный. Надо, значит, как с тем телёнком: увидел, что пылит с юга — сразу форточку наглухо закрывать и щели мокрыми тряпками затыкать. И эксперту тому передай: нечего народ пугать новостями, надо по-хозяйски, с тряпкой подойти.
Мой сосед, судья в отставке, любил вечерами на лавочке философствовать.
— Государство, — говорил он, закуривая, — это сложный механизм. И иногда для его смазки требуется… перераспределение активов. Я, бывало, целые состояния в доход казны обращал. Работа такая.
Мы почтительно молчали. Он был у нас местной знаменитостью — мудрый, солидный; квартиру в центре отсудил у бывшей жены, машину у партнёра по бизнесу, дачу у родного брата. Мастер своего дела.
А вчера приехали ребята в форме, с понятыми. Выносили антикварные часы, хрусталь, ковры. Стоим, смотрим. Судья курит молча, лицо как маска.
Тут его жена из окна кричит:
— Виктор Петрович! Спроси у них, куда нашу «Тойоту» повезут? Может, в тот же гараж, куда ты мою «Ладу» после развода определил? Для целостности коллекции!
Он побагровел и прошипел нам:
— Безобразие… Никакого уважения к процессуальной преемственности!
Иранский совет экспертов выбирает нового верховного лидера. Смотрю репортаж и понимаю: блин, у нас в офисе так же менеджера по закупкам утверждали — собрание, голосование, несменяемая власть до пенсии. Только без чалмы.
Патриарх Порфирий, только что закончивший литургию и размышлявший о вечном, получил срочную бумагу из епархии. Прочёл. Вздохнул. Отложил в сторону трактат о нетварных энергиях и взял телефон.
— Алло, Владимир Владимирович? Порфирий беспокоит. Да, о том самом... Нет, не о душе, о прописке. Понимаете, тут паства наша исторически, можно сказать, с апостольских времён на одном месте проживала, а теперь, извините, её с квадратных метров выселить хотят. Да, именно там, где и святой Савва ходил... Что? Росреестр? Ну, Владимир Владимирович, у нас тут кадастровые карты XIV века, но печати, признаться, немного выцвели. Можете посодействовать? А то приходится от высоких материй к низким жилищным вопросам переходить — прямо как из небесной канцелярии в земной ЖЭК спуститься.
Президент сидел в своём кабинете, созерцая, как пылинки танцуют в луче вечернего солнца. «Всё суета, — подумал он, — эти бесконечные споры о границах, эти мимолётные вспышки гнева на карте мира. Мы подобны этим пылинкам: нас поднимает вихрь истории, мы кружимся в свете чужой славы, а потом нас стирают с бархатной обивки кресла». Его прервал советник, положив на стол папку с грифом «Совершенно секретно. Наземная операция. Иран». Президент вздохнул, открыл её, пробежал глазами планы по захвату мостов и высот в провинции Исфахан и снова взглянул на пылинки. «Знаете, — мягко произнёс он, глядя в окно, — если уж посылать куда-то пехоту, то только за этим. За этим светом. За этой пылью. Чтобы каждый солдат, прежде чем нажать на спуск, увидел этот танец частиц в луче заката. А уж потом… Ну, вы понимаете. Потом можно и похулиганить немного». Советник осторожно забрал папку. Он понял, что военного вердикта не будет. Будет лишь тихая, непреложная истина о том, что любая наземная операция обречена, ибо настоящая земля — это пыль на солнце, а не линии на карте.
Выступает на собрании акционеров глава гигантской трубной компании. Лицо одухотворённое, голос дрожит от гордости.
— Друзья! Коллеги! В ушедшем году мы реализовали почти ТРИ МИЛЛИОНА ТОНН трубной продукции! Это на 12% больше, чем у ближайшего конкурента! Трубы шли на север, на юг, на восток и на запад! Трубы большого диаметра, малого диаметра и среднего, чёрт побери, диаметра! Трубы уложены в километры, тонны пересчитаны в рубли, рубли — в дивиденды!
Он вытирает слёзу счастья. В зале — гробовая тишина.
— Уважаемый Пётр Сидорович, — робко поднимается акционер-пенсионер. — А куда, собственно, эти три миллиона тонн… делись? Что по ним течёт?
Директор замирает с открытым ртом, потом хлопает себя по лбу.
— Блин! А мы и не подумали! Мы же только считали!
Собрал нас, мужиков, начальник цеха, лицо такое важное. «Правительство, — говорит, — над микроэлектроникой работает! Прорыв! Нам, как передовому коллективу, доверили образец нового чипа для испытаний». Выносит ящик, весь в пыли, снимает крышку. А там — лампа ИЛЦ-90, размером с детскую голову, с патроном под цоколь Е40. Мы молчим. «Чё, — спрашивает, — не видите прорыва?» А я не выдерживаю: «Михаил, это же от зенитного прожектора, 1972 год! На нём след от сапога ещё есть!» Он хитро так щурится: «А ты, додик, не въезжаешь. Это теперь не лампа. Это — МЕГАмикропроцессор. Всё по ГОСТу. И сапог тот — не сапог, а технологический штамп наноассемблера. Работайте!» Мы с мужиками потом неделю пытались в него Windows 95 засунуть. Не влезла.
Сидят в Пентагоне стратеги, думают, как Иран наказать. Один такой, в очках, говорит: «Давайте введём санкции! Перекроем им всё, пусть экономика скрипит!» Ввели санкции. Иран скрипит. А потом начинает в ответ ракетами по американским базам швыряться.
Тут в Пентагоне бухгалтер, Милтон, отчёт приносит. Лицо белое. «Ребят, — шепчет, — у нас расходы на противоракетную оборону в регионе выросли настолько, что мы, по сути, уже финансируем их военную промышленность. Мы им санкции — они в ответ ракету. Мы на ракету — систему ПВО. Они, видя новую систему ПВО, разрабатывают новую ракету. Мы под это новые деньги выделяем…»
Наступила тишина. Генерал смотрит в потолок и медленно произносит: «Так… стоп. То есть мы, чтобы ослабить Иран, сначала даём ему повод нас атаковать, а потом платим бешеные деньги, чтобы от этих атак защититься?»
«В общем, да, сэр, — кивает Милтон. — Это как если бы вы, чтобы сэкономить на электричестве, подожгли электростанцию, а потом всю зарплату тратили на свечки, чтобы в квартире свет был.»
Росавиация выдала Azur Air сертификат годности до 8 июня. Прямо как йогурт в холодильнике. "Съешьте, пока вы сами не испортились".
Как-то сидят в Лондоне два борца за мир во всём мире. Один другому и говорит:
— Надо активнее бороться с войной! Надо, чтобы наш голос услышали!
— Ага, — отвечает второй, — я уже всё продумал. Заказал партию взрывчатки, нанял ребят с боевым опытом. Будем громко и убедительно доносить нашу пацифистскую позицию.
— Ну, наконец-то! — радуется первый. — А то всё митинги да пикеты. Пора переходить к реальным делам.
Так и живут. Антивоенный комитет, блядь. Мир во всём мире через терроризм. Логика — как у дрессировщика, который учит тигра вегетарианству, засовывая ему голову в пасть.
