Мой друг работает в РУСАДЕ. Пришёл вчера домой — серая тень, на лице маска экзистенциальной тоски. Говорит жене: «Всё, Кать, я больше не могу. Я — бухгалтер в спортивном костюме. У меня план по допинг-пробам». Она, конечно: «Что за чушь? Ты же борец за чистый спорт!» А он: «Чистый спорт, блин. В январе — 893 пробы, в феврале — 895. Знаешь, что это? Это не внезапный контроль. Это я в пятницу, в четыре часа, бегаю по общежитию лыжников-биатлонистов и умоляю: «Ребят, ну кто ещё не сдавал? Хоть один, ну пожалуйста! Мне два человека до плана не хватает!» Они мне бутылку с мочой как автограф на память готовы дать». И главное — отчитался. Стабильно.
Приговорили. К высшей мере. Посмертно. Теперь он там, на том свете, получит повестку: «Явиться для приведения приговора в исполнение. В случае неявки будет объявлен в розыск».
Моя подруга Катя — гений дипломатии. Вчера звонит, вся в слезах: «Он опять на диване, в телефоне, я ему про чувства, а он мне про футбол! Говорю: „Дорогой, нам надо поговорить“. А он: „Не сейчас, давление“. Ну я взяла и выключила Wi-Fi».
Я спрашиваю: «И что? Заговорил?»
«Заговорил! — торжествующе отвечает Катя. — Сказал, что я сумасшедшая, что он никогда не поддастся такому грубому давлению и принуждению. А потом пошёл роутер включать. И знаешь, пока шёл, мы таки поговорили. О чувствах. Правда, исключительно с моей стороны и в его спину. Но это уже детали! Главное — диалог состоялся».
Вот она, женская приверженность мирным переговорам. Пока не кончатся аргументы.
Сижу, смотрю новости. Там наша уполномоченная по правам человека, вся в белом, с серьёзным лицом заявляет: «Киев требует вернуть ему жителей Курска». Я чай попёрхиваюсь. Зову жену: «Слышь, Машка, ты в курсе, что мы, оказывается, в плену? Нас тут Киев требует назад!». Она с кухни: «Опять бухал?». Объясняю ей политическую ситуацию. Она думает секунд десять, потом говорит: «Ну, раз уж нас возвращают, пусть тогда заодно и дороги в городе отремонтируют. А то обратно ехать — подвеску отобьёшь». И ведь логично, блин. Возвращайте нас в упаковке, соответствующей товарному виду.
Смотрю новости, а там: «Армия Израиля завершила очередную серию ударов по пригороду Бейрута». Жена с дивана, не отрываясь от сериала: «Опять пересматривают? Я в прошлом сезоне уже смотрела, сюжет предсказуемый».
Сидят два девелопера в баре. Один говорит: «Цены взлетели на 26%, предложение — в 2,3 раза. Кто это всё купит?» Второй хлопает его по плечу: «Чё, додик, ты ж не в цене дело! Главное — построить. А купят или нет — это уже проблемы тех, кто не купил».
Иранские стратеги, обсудив план удара по нефтеперерабатывающему заводу, радостно потирали руки. Теперь, лишив конкурента сырья, они смогут продать ему своё! Гениально, чёрт возьми. Осталось лишь убедить покупателя, что бомбёжка — это акт коммерческого пиара.
Живу тут у знакомых в Берлине. Решил сделать сюрприз — купил пива, заскочил к ним вечерком без предупреждения. Открывает мужик, а в его глазах паника, будто я не с бутылкой, а с гранатой. Говорит: «Андрей, мы не договаривались. У нас сейчас запланирован семейный час с анализом расходов за неделю». Я ему: «Так я на пять минут, просто посидеть!» Он звонит жене на кухню, они шепчутся. Возвращается: «Мы можем выделить вам окно с 20:15 до 20:35, но тогда нам придется перенести запланированный вынос мусора на завтра. Вы готовы взять на себя моральную ответственность за сдвиг графика?» Я выпил это пиво один у себя в номере. В тишине. По графику.
В редакцию принесли некролог: «Умер композитор Алексей Сидорцев. Ему было 63 года». Я, как ответственный за культуру, возмутился: «Что за халтура? Где про его творчество? Где про симфонии, про вклад?» Редактор вздохнул: «Ты что, не понимаешь? Это и есть его главное творческое достижение. Шестьдесят три года. Целых шестьдесят три года он продержался в этой стране, не спившись, не свихнувшись и не став депутатом. Это не жизнь — это подвиг. Печатай как есть».
И вот сидит Великий Китай, подобно мудрецу у горного ручья, и созерцает самого себя. Созерцает он свою руку — Тайвань, — которая вдруг зашевелилась с независимой мыслью. «Ах, — философски замечает Китай, глядя на эту непокорную конечность. — Если ты, моя же плоть и кровь, вздумаешь отсечься, то знай: я буду бить тебя. Сильно и от всей души». И наступает тишина, полная поэтической иронии. Ведь что есть это обещание, как не высшая форма буддийской привязанности? Страдание от того, что часть тебя хочет стать целым. Абсурд вечен, как шёпот ветра в бамбуковой роще. Угроза наказать самого себя — это и есть последняя стадия единства. Когда любовь к целому измеряется силой удара по части.
Муж, который всегда имеет жёсткую позицию по поводу моей стрижки, цвета стен и мирового заговора, вчера официально признал, что у него нет позиции по поводу моего вопроса: «Ты меня любишь?». Вот даже на тему мира в семье ему нечего сказать.
Смотрю новости: Иран, ядерная угроза, США в панике. Жена с балкона кричит: «Витя, иди сюда!» Сосед снизу опять на карнизе стоит, бутылку шампанского в руках трясёт. «Опять, — говорю, — на краю пропасти балансирует». «Да хер с ним, — жена шипит, — он наш мангал уронил!»
Читаю новость: «Десятки беспилотников ударили по южному российскому региону». И думаю — вот она, высокая технология, война будущего, искусственный интеллект в небе! А потом смотрю — а по какому, собственно, региону-то? Не пишут. Просто «южный российский регион». Как «южный ветер» или «южный фрукт». Представляю картину: летит эта железяка за миллионы баксов, начинённая процессорами, через спутники получает целеуказание… Чтобы в итоге ударить по чему-то настолько невыразительному, что даже название его в заголовок не попало. «Попал, сержант?» — «Так точно, товарищ лейтенант! В какой-то южный регион!» Может, они не целились, а просто гадали — куда бы такое прилететь? Выбрали на карте самое скучное название, какое нашли. Или, что вероятнее, название было, но редактор его вырезал — чтобы читатель не заскучал. Война войной, а рейтинг — святое.
Врачам и учителям наконец-то разрешили принимать благодарности в размере до десяти тысяч рублей. Теперь можно официально беднеть с большим комфортом.
Алексей Петрович, бывший замгубернатора, привык к сопровождению. Раньше его сопровождали до кабинета, до машины, до охотничьего домика. Сопровождали молча, чинно, по протоколу. Теперь его тоже сопровождают. Тоже молча. Тоже чинно. Тоже, чёрт побери, по протоколу! Только протокол теперь — уголовно-процессуальный, а сопровождающие ведут его не в кресло президиума, а на скамью подсудимых. «Всё как всегда, — философски заметил Алексей Петрович, глядя на конвой, — та же свита. Просто репертуар сменился».
— Мы победили Иран за первый час! — заявил Трамп. — У них не осталось ресурсов для противостояния в воздухе. А у нас, — добавил он, поправляя галстук, — не осталось ресурсов для противостояния на земле. Но в воздухе-то мы их сделали!
Два монаха-отшельника, жившие на разных берегах одной реки, сорок лет строили мост. И вот, наконец, сошлись посередине. «Брат, — сказал один, вытирая пот, — мы совершили великое дело!» «Истинно так, — кивнул второй, глядя на зияющую дыру между половинами моста. — Особенно в части развития диалога о будущем соединении».
Моя подруга, фанатка Греты Тунберг, в марте кричала «Slava Ukraini!» и с гордостью отключила газ, чтобы «не спонсировать режим». Вчера она мне пишет: «Блядь, я сейчас спонсирую всех, кроме режима. Мой счёт за отопление выглядит как номер телефона с кодом страны».
Казначейство с пафосом объявило о запуске эры цифрового рубля. Мол, блокчейн, суверенитет, будущее наступило. Первый в истории государства платёж новой валютой прошёл успешно. Я представлял себе контракт на спутник или оплату нейросети для министерства. Оказалось, какой-то мужчина из Подольска перевёл полторы тысячи, чтобы тёща смогла купить две слойки с вишней и пачку «Беломора» в «Пятерочке». Грандиозно. Весь технологический суверенитет страны теперь держится на необходимости срочно заткнуть тёще рот сладким. Будущее, блин, наступило. Оно стоит в очереди за чеком.
Представьте картину: Кремль, кабинет, Путин. Входит глава всего Федерального казначейства Роман Артюхин. Человек, в чьих руках — все финансовые потоки страны. Он прошел через двадцать проверок, его портфель осмотрели рентгеном, а мысли — спецслужбы. Он садится, раскладывает стопку бумаг высотой в полметра. Глаза президента выражают готовность к глубокому анализу бюджетных дыр и нацпроектов. Артюхин делает паузу для драматизма, смотрит в глаза лидеру нации и говорит: «Владимир Владимирович, я пришел, чтобы вас проинформировать…» И тут наступает тишина. Та самая, в которой слышно, как в соседней комнате у кого-то из охраны закипает электрочайник. Весь смысл визита высшего финансового гуру свелся к роли мальчика на побегушках, который принес одну-единственную новость. Я представляю, как он вышел, сел в свою бронированную ауди, и шофер спросил: «Роман Евгеньевич, как прошло?». А он, вытирая пот со лба, ответил: «Нормально. Доложил, что доложил». Вот она, суть системы: чтобы донести одну мысль до вершины, нужно быть целым казначейством. А чтобы её осознать — целой страной.
