Сижу, смотрю вечером сводку от Минобороны. Жена смотрит на меня с дивана, спрашивает:
— Опять про войну? Хмурый такой.
— Да нет, — говорю, — про маркетинг. Слушай: «Численность группировки НАТО в Прибалтике увеличилась вдвое с 2022 года. Отмечается качественный рост вооружений».
— И что? — не понимает она.
— Да как что! Это ж как если бы твой конкурент по маникюрному кабинету не просто рядом открылся, а взял в аренду целый этаж, закупил японские лампы и нанял десять мастеров из Кореи! Это не угроза, это отчёт о провале нашего пиара! Надо срочно запускать акцию «Приведи друга в окоп — второй окоп в подарок!». Или раздавать бесплатные стикеры «Z» с хохломой. А они просто цифры складывают, кретины.
Гоген Солнцев пришёл в салон за краской «Таитянское солнце». Мастер, видимо, поняла задачу буквально. Теперь у него не только цвет, но и фактура — как у вулканической породы. Говорит, теперь он не Гоген, а Ван Гог — уха бы не хватило всё это вытерпеть.
В моей семье все работают с базами данных. Мама — в ЗАГСе, вносит людей в реестр новорождённых. Сестра — в паспортном столе, ставит отметки о браке. А я в молодости работал на таможне. Моя гордость — наш отдел учёта. Мы вносили контрабандистов в чёрные списки с таким чувством праведного гнева, будто вычёркивали их из книги бытия. «Попал в наш список, дружок — считай, жизнь кончена!» — говорил я. А вчера звонок от мамы, панический: «Сынок, я тебя в базе «Миротворца» нашла!». Сижу теперь, пью чай и думаю. Всю жизнь вносил других в списки. А оказалось, главный список — один. И вносят в него тебя другие, когда ты даже декларацию заполнить не успел. Ирония, блять, полная.
Сидим с женой на кухне. Она читает новости вслух: «Голландский премьер заявил, что операция в Иране займёт несколько недель». Я откладываю бутерброд, вздыхаю:
— Ну вот, опять эти европейские мужики лезут со своими прогнозами. Словно не военную кампанию оценивает, а сроки ремонта у тёщи в ванной.
Жена смотрит на меня с укором:
— А ты-то лучше знаешь?
— Конечно! — отвечаю я с уверенностью человека, который три года назад начал класть плитку на балконе. — Вот скажи мне, этот Рютте хоть раз в жизни сам гипсокартон крепил? Нет! А я крепил. Поэтому заявляю ответственно: любая операция, военная или строительная, всегда затягивается минимум в два раза. И в конце обязательно выяснится, что не хватает какой-нибудь важной детали. Или ракеты, или крестовины для смесителя. Вселенная, блин, едина.
Сидит пацан на Всероссе по математике. Напротив — наблюдатель из минобра с лицом, как у прапорщика на КПП. Сбоку — камера с ИИ, которая отслеживает микромимику на предмет списывания мыслями. Сзади — бабка-общественница с инфракрасным биноклем, чтобы видеть, не греет ли он мозги лампочкой из жопы. Пацан пишет. Вдруг наблюдатель хрипит в рацию: «Объект почесал левое ухо! Код 1488! Подозрение на получение азбуки Морзе от золотой рыбки в унитазе!» Подбегают двое в халатах, выворачивают парню карманы, заглядывают под веки. Находят шариковую ручку. «Ага! — кричит прапорщик. — Ручка! А в ней, блядь, стержень! А в стержне — чернила! А это уже готовые ответы, ёб твою мать!» Пацана уводят. Победителем олимпиады становится дебильник Васек, который с первого класса списывает у стенки. Потому что стенку проверить не додумались.
Мэр такой: «Давайте сделаем в центре островки свободы, пешеходные зоны, где человек — царь и бог, где можно дышать полной грудью!» И перекрыл пол-Москвы. Гениально. Я вчера два часа из Бутова полз, чтобы ощутить эту свободу. Стою в пробке, открыл окно — дышу выхлопами КамАЗа впереди. Уже почти медитирую. Приползаю на эту «свободную» улицу. Выхожу из машины. Стою. Ну, я на пешеходной зоне. Свободен. Вокруг такие же освобождённые, с лицами, как после штурма Зимнего. И все молча смотрят на часы, потому что через час надо начинать обратный путь в эту свободу.
В Питере дворник Хайрулло, наш человек, увидел в окне на пятом этаже дитя, болтающееся, как спелый персик на ветру. Сердце ёкнуло, адреналина в кровь — хоть плотину строй. Без страховки, по карнизу, как заправский альпинист-любитель, дополз, вцепился, вытащил. Герой, ясное дело! Весь район рукоплещет. Приезжает комиссия, начальство. Пожимают руку, говорят: «Мужик, ты Россию прославил!» И вручают... знак отличия «За безупречную службу на объектах ЖКХ». Бронзовый такой, с винтиком. Хайрулло смотрит на знак, потом на окно пятого этажа, вздыхает: «Главное, — думает, — что не премия „Лучший по профессии“. А то бы ещё метлу новую вручили — и вообще совесть заела».
Звонят мне как-то из отдела кадров. Говорят: «Олег, ты наш рекордсмен, тысячу суток в космосе отпахал. Гордость предприятия!» Я, конечно, скромно так: «Ну, бывает». А они: «Так вот, есть для тебя новое, ответственное задание». Я думаю, ну наконец-то, может, директором по развитию наземной инфраструктуры, или в совет директоров. «Лететь, — говорят, — командиром. Опять. На полгодика». Я молчу. А в трубке: «Ты чего молчишь? Не рад?» А какого чёрта радоваться-то? У мужика дома жена, дети подрастают, газон покосить надо. А его, как батарейку «Энерджайзер», в космос швыряют — потому что проверенный, не подведёт. Я им так и сказал: «Ребят, а вы там на Земле вообще вакансии ищете, или у вас один план развития карьеры — только по вертикали вверх? Прямо до самой МКС?» Тишина. Потом шепотом: «Ну, Олег… ты же понимаешь… тут у нас…» Понимаю. Кого ещё посылать-то? Того, кто уже и так далеко.
Читаю новость: «Хезболла» сообщила о высокоточном ударе по базе ВМС. И прямо вижу эту картину. Сидят в бункере два бородача. Один, с «Калашниковым» между колен, строчит коммюнике на ноутбуке Apple. Второй его одёргивает:
— Ты что пишешь? «Нанесли удар» — и точка! Зачем это «высокоточным оружием»? Мы же партизаны, народные мстители!
— Дурак ты, Ахмед, — отвечает первый, не отрываясь от клавиатуры. — Нынче без позиционирования на рынке — никак. Все стреляют, как в сортире из рогатки. А мы — high precision! Чтобы спонсоры видели, куда бабки летят. Чтобы потом в телеге канал создать: «Ракеты от «Хезболлы» — попадаем в яблочко, а не в медведя!» Рекламный ход, понимаешь?
Второй почесал бороду, вздохнул:
— Ладно. Только в следующем коммюнике добавь: «Бесплатная доставка до цели. Гарантия срабатывания — 100%». А то конкуренты из Ирана уже скидки объявили.
Пожарный сидит на бочке с порохом и курит. К нему подходит Гутерриш и говорит: "Знаете, если вы уроните окурок, то, по нашим оценкам, возможен неконтролируемый пожар".
Сижу, смотрю новости. Диктор с каменным лицом вещает: «ВВС Израиля нанесли ограниченный точечный удар по объектам в Иране». Картинка меняется, и он добавляет: «По предварительным данным, поражены сотни целей».
Я так понимаю, «ограниченный» — это про нашу способность эту информацию воспринимать. Как в том анекдоте про «немного беременна». Это новый военно-дипломатический жаргон. «Мы провели деликатную хирургическую операцию» — а на полу, простите, полтела лежит. «Наложили точечные санкции» — на всю экономику разом. «Сделали предупредительный выстрел» — из гаубицы. В бакалейную лавку.
Следующий этап, я чувствую, будет таким: «Мы выразили глубокую озабоченность. Для наглядности приложили к дипломатической ноте три ракетных крейсера и стратегический бомбардировщик. Сугубо в иллюстративных целях».
Наш офисный унитаз сломался в четверг. Сантехник из ЖЭКа, посмотрев на него мудрым взглядом стратега, объявил: «Объект закрыт до полного восстановления работоспособности». Мы, конечно, посмеялись. Но в понедельник на двери туалета красовался самодельный плакат с этой фразой, а отдел закупил три кофемашины. К среде «до восстановления» перешло на сломанный принтер, а к пятнице так уже называли конференц-зал, где сгорел проектор. Теперь, когда кто-то говорит, что ушёл в отпуск «до восстановления», все понимают — он просто взял отгул на среду. А унитаз, кстати, починили ещё в пятницу. Но табличку сняли только вчера — ждали, пока моральный дух коллектива окрепнет.
Сидят два капитана балкера в портовом баре Порт-Саида. Один, седой волк, смотрит в окно на дымок от ракеты где-то за каналом и хмуро говорит:
— Ну, опять эти уроды стрельбу начали. Весь график к чертям.
Второй, помоложе, нервно потягивает пиво:
— Да уж... Мир сошёл с ума. Война, понимаешь ли. Страшно.
Первый хмыкает, заказывает ещё виски:
— Страшно? Сынок, страшно — это когда Суэцкий канал закроют. А пока эти уроды друг друга мочат, а канал работает — это не страшно. Это бизнес. Обычный режим. Выпей лучше, а то груз подорожает.
Жена с таинственным видом: «Я тут кое-что выяснила!» Я притих, думая о спрятанной зарплате или найденной переписке. «Оказывается, — торжественно объявила она, — вода мокрая. А хлеб, будешь знать, мягкий». Вот и вся семейная журналистика.
Наш беспилотник доставил гуманитарный груз на позиции противника. Пятьсот граммов тротила в индивидуальной упаковке. Мирным жителям, понятное дело, чтобы они от греха подальше эвакуировались.
Вот смотрю новости, где Ирак, весь в шрамах от последних тридцати лет, как строгая классная дама, призывает всех к миру, добрососедству и зачитывает выдержки из Устава ООН. Прямо вижу этого дядьку-премьера: «Ребят, давайте жить дружно, а то я вот тут параграф седьмой нашёл…» Это ж как в жизни бывает. Только вчера твоя подруга, которая меняла мужчин, как перчатки, и рыдала в три часа ночи, что «все мудаки», сегодня с умным видом вещает тебе: «Знаешь, в отношениях главное — доверие и стабильность. Ты просто не там ищешь». Сидит такая с чашкой капучино, вся в ауре только что обретённой мудрости. И я смотрю на неё, на этот Ирак в новостях, и думаю: блин, а когда же моя очередь надеть очки, хлопнуть указкой по столу и начать всех учить жизни? Видимо, для этого надо сначала самой пройти через адский развод, пару оккупаций и десяток санкций. Пока не готова.
Пришла в салон, говорю: «Хочу френч». Мастер вздыхает, достаёт толстенный том ГОСТа, листает и говорит: «Френч по п. 4.15.3-б возможен только при наличии справки от терапевта об отсутствии сезонной депрессии. А у вас?»
Сидит мужик на суде, обвиняют его в том, что он на иномарке двух школьниц чуть не угробил. Судья строгий, прокурор злой, родственники плачут. Мужик уже мысленно прощается со свободой. Тут прокурор встаёт и говорит: «А ещё у подсудимого при обыске изъяли три грамма марихуаны!». В зале тишина. Судья поправляет очки, смотрит на мужика с новым, ледяным интересом. «Три грамма? В крупном размере?» — уточняет он. Мужик, теряя остатки надежды, бормочет: «Ну, для личного…». «Молчать! — гремит судья. — Вы что, совсем уже оборзели? Детей чуть не задавили — это, конечно, нехорошо. Но наркотики хранить! Это уже полный беспредел! На каком основании?». Мужик в ступоре: «На каком основании детей-то?». «Не ваше дело! — отрезает судья. — А вот хранить запрещённые вещества — это системное нарушение! Вот за это мы вас и прижмём, голубчик». Мужик сидит, думает: «Главное — не за школьниц, а за травку. Логично. Хорошо, что не забыл паспорт дома, а то бы вообще расстреляли».
Собрались умные люди в Думе, думают, как ИИ догнать. Технологии, блин, семимильными шагами бегут, а у нас — регламент. Сидят, чешут репу. И один, самый сообразительный, хлопает себя по лбу: «Я знаю! Надо эксперименты с ИИ упростить!» Все замерли, ждут гениального хода. «А давайте мы срок эксперимента… увеличим! С трёх лет до пяти!» Тишина. А потом понимание озаряет лица: гениально же! Чтобы быстрее бежать — надо бежать дольше. Логика железная. Только ИИ, когда про этот законопроект узнает, наверное, свои алгоритмы от смеха сломает.
Сидят два полковника Пентагона, пьют кофе. Один другому и говорит:
— Вот, блядь, Иран. Террористов спонсирует. Подонки. Надо нанести точечный высокотехнологичный удар.
— По военным объектам? — спрашивает второй.
— Нет, хуйня это. По заводу? Тоже мимо. Надо бить так, чтобы весь мир осёкся. Чтобы поняли — с нами шутки плохи.
— По штаб-квартире ихних спецслужб?
— Да ну нахуй, это же логично. Все так делают. Нам надо креативно. Чтобы СМИ потом аналитики голову ломали, а не сразу всё ясно было.
Допивает кофе, стучит пальцем по карте.
— Вот здание ихнего гостелерадио. Вещают на весь Ближний Восток. Гражданский объект, журналисты там, операторы.
— И... чем он тебе не угодил?
— А тем, сука, что они там террористическую риторику в эфир гонят! Информационный терроризм! Мы бомбим не камни и бетон, мы бомбим нарратив!
Второй полковник чешет затылок.
— Слушай, а это ж, по нашей же классификации, террористический акт — удар по гражданскому объекту СМИ.
Первый хлопает его по плечу, ухмыляется.
— Охуенно, да? Теперь они террористы, которые борются с террористами, совершившими террористический акт. А мы — просто борцы с терроризмом. Всё по-честному.
