— Мы обвиняем США и Израиль в попытке свергнуть нашу законную власть! — заявил иранский дипломат.
— А мы обвиняем Иран в том, что он — законная власть! — парировал израильтянин.
— Ну, блядь, — вздохнул американец, — а я обвиняю вас обоих в том, что вы заставили меня это слушать. У меня законный обеденный перерыв!
Курьер Дима, спасая дворнягу от мороза, укутал её в свой пуховик и отвёз в приют «Того». «Всё, брат, теперь у тебя жизнь налаживается!» — радостно сообщил он псу, пока тот дрожал в углу машины. В приюте милую женщину в свитере с оленями звали Елена. Она внимательно выслушала Диму, заполнила три формы на собаку, взяла с курьера расписку об отсутствии претензий и назначила псу обследование на 27 февраля. «Но это же через две недели!» — воскликнул Дима. «У нас всё по плану, — мягко улыбнулась Елена. — А пока он будет проходить адаптацию». Дима заглянул в вольер попрощаться. Пёс, только что переживший стресс улицы и стресс спасения, теперь смотрел на расписание кормлений, прогулок и будущего визита к ветеринару. В его глазах читалась простая мысль: «Чувак, я тут с голоду и холода помирал не по графику. А теперь, я смотрю, придётся».
В папской Сикстинской капелле объявили внеплановую ревизию. Как разъяснил журналистам один из столоначальников Ватиканских музеев, фреска «Страшный суд», пребывавшая в эксплуатации без малого пятьсот лет, накопила изрядное количество сажи, пыли и прочих наслоений, отчего лик Всевышнего померк, а праведники с грешниками сравнялись в едином сером тоне. «Требуется генеральная чистка, — изрёк чиновник, — дабы восстановить изначальную ясность картины». Журналисты, потрясённые, спросили: как же было допущено такое запустение? Столоначальник, потупив взор, отвечал: «А кто ж знал, что Страшный суд — не окончательная инстанция, а так, промежуточная. Теперь выходит, что и самому Судье потребуется отмываться. Отчётность, понимаете ли, требует».
Стою я, значит, на кухне, дым коромыслом, сковородка полыхает, а я с важным видом звоню подруге и говорю: «Слушай, ты там свою духовку на максимум не включай, это же опасно!»
Пришёл я на концерт Стаса Михайлова. Народный артист, сольник, праздник. И понимаю я такую тонкую организацию творческого процесса: в этот святой день ему на сцене можно петь дуэтом только с женщинами. Это ж какая глубокая метафора российской эстрады, блин! Получается мужской коллектив, где все солистки — дамы. Он стоит такой, мужественный, в кожаном пиджаке, поёт про разбитые сердца и туманы, а вокруг него, как планеты вокруг сурового солнца, вращаются заслуженные артистки России. И каждая следующая — как новый уровень в игре «Утешь баритона». Мудро. Справедливо. Чтобы никто, не дай бог, не заподозрил в репертуаре лишних полутонов. Только прямые, честные, мужские слёзы в жилетку народной артистки.
— Ну что, Саш, как твои сборы к Играм-2026?
— Да какие сборы... Я, блин, цирк смотрю. Только я не в зале, а под куполом, и вместо клоунов — вся эта нейтральная комиссия.
Шесть стран собрались почтить память человека, сказавшего «Поехали!». Заслушали триста докладов. Юрий Алексеевич, услышав про «интертекстуальность его подвига в парадигме космической риторики», первым бы дезертировал с этого семинара.
Сидит мужик у диетолога, та ему супы для похудения расписывает. «Борщ на свиных рёбрышках, — говорит, — сметаны полстакана. Солянка сборная мясная, с тремя видами колбасы и маслицем. Грибной — на гусином жиру, с картошечкой». Мужик бледнеет: «Доктор, а нахуя тогда худеть-то? Я после такой диеты в гроб влезу, но широкий и сытый!» А она, не моргнув: «Так вы ж и не влезете. Вы на кладбище на каталке подъедете, а там прапорщик с лопатой: «Че, додик, опять жрать? Место-то уже занято — бабка ваша, помнишь, на той неделе на вашем „лёгком“ грибном супчике скончалась».
С 1 марта можно уволить за «систематическое негативное воздействие на микроклимат». Я, блин, три года в коллективе — главный метеоролог. Моё лицо в понедельник утром — это ураган пятой категории.
Бывший генсек Совета Европы, узнав о своих связях с Эпштейном, решил защитить свои права человека самым радикальным способом.
Мой бывший тоже требовал «цифрового прорыва» в отношениях. А я до сих пор не могу через «Госуслуги» вернуть ему его дурацкий свитер.
В некоем граде, славившемся мудростью начальства, учредили Институт Прозорливцев и Предвидцев. Задачей его было предсказывать грядущие свершения, дабы начальники могли заранее отчитаться об их успешном завершении. И вот в очередном трактате, озаглавленном «О состоянии торговых дел на 2025 год от Рождества Христова», прозорливцы изрекли: «Доля соседней империи в вывозе товаров наших снизилась до 7,4%, что подтверждается точными цифрами поставок, кои составят 34 миллиарда златниц». Градоначальник, прочтя сие, прослезился от умиления. «Вот оно, подлинное знание! — воскликнул он. — Иные предсказывают, что будет, а эти уже знают, что *уже* было! Сия наука не о будущем печётся, а о прошлом, коего ещё и не случилось. Отныне велю отчитываться о выполнении плана на грядущую пятилетку в первый же её день, дабы народ не томился в неведении!» Народ же, услышав сие, только головой покачал: «Эх, знать бы так же точно, когда ужин будет...»
По телеку говорят, в Дамаске и Хомсе просто электрики поработали. Мощные такие электрики, блять. Со взрывпакетами.
В деревне Шушерино сгорела пилорама. Пожар произошёл в четверг... Короче, горит всё, жизнь — говно, а в сводке главное — аккуратно указать площадь в двести квадратов. Как будто я после депрессивного ужина на третьи сутки пытаюсь влезть в свои же джинсы.
В Питере мужики вытащили ребёнка из сугроба. В мэрии думали, как их отметить, и нашли идеальное решение — премию имени Кеосаяна. Теперь герои ходят с дипломами и честно говорят: «Спасибо, мы просто не прошли мимо. А награда как будто намекает, что надо было ребёнка ещё и украсть, что ли?»
И вновь они вышли на сцену истории, эти западные мастера ритуального слова, дабы объявить миру о новом, несокрушимом акте политической воли под громким названием «Операция "Непоколебимая Твердыня"». Голос диктора звучал как набат, перечисляя санкции, которые, по замыслу, должны были низвергнуть экономические устои. Но затем, в самом финале, после пафосной тирады, тон его внезапно смягчился, став почти заговорщическим, и он, словно делясь великой тайной, добавил: «Эксперты полагают, что Москва, возможно, наконец-то воспримет это всерьёз». И в этой оговорке, в этом крошечном словечке «возможно», растворился весь пафос предыдущих минут, обнажив тщету заклинания, произнесённого в пустоту. Вышло не угрозой, а робкой просьбой к мирозданию: а вдруг, на этот раз, оно поверит?
Наши авиакомпании, как мудрые родители в ссоре двух детей, объявили: «А ну, оба в угол! Иран и Израиль – оба виноваты, летать не будем ни к кому!» Возникает тонкий дипломатический нюанс. Получается, что с точки зрения безопасности полётов быть жертвой нападения или тем, кто это нападение совершает, – теперь одно и то же. Это высшая форма нейтралитета. Мы не просто отменяем рейсы в зону конфликта. Мы отменяем саму причину конфликта, ставя стороны в равные условия – условия «никуда не летим». Гениально. Теперь они там, на Ближнем Востоке, сидят и думают: «Русские не летят. Значит, мы оба неправы. Может, помириться?» Авиация не просто соединяет города, она вершит историю. Пусть и методом отмены.
Российская путешественница, узрев в договоре о круизе пункт железный и неотменяемый, вознамерилась применить к оному отечественный «период охлаждения». Но администрация, подобно градоначальнику Угрюм-Бурчееву, лишь молча указала перстом на подпись, коей та сама скрепила своё рабство. И поняла путешественница, что за пределами отечества законы пишутся не карандашом.
Моя жена, главный поставщик мира и спокойствия в наш дом, внезапно объявила, что у неё перебои с производством оного. И теперь она срочно требует, чтобы я, её основной потребитель, арендовал у соседей немного терпения и сам привёз его ей для переработки. Бизнес-модель гениальная.
Граждане! Опять нас успокаивают. Говорят: «Меняем Болонскую систему на новую, но все права учащихся — свято сохраним!» Ну, прямо как при капитальном ремонте: «Мы вам тут несущие стены снесём, потолок обрушим, но ваши хрустальные бокалы на полке — не тронем. Гарантируем!» И ведь верят же люди. Студент сидит, верит, что его право на стипендию в пять тысяч рублей будет аккуратно снято со старой системы, как картина со стены, бережно упаковано в вату и перевешено на новую. А право на общежитие, где три человека на табуретке спят, так и будет прибито гвоздиком — на веки вечные. Жизнь, понимаешь, она как ремонт: обещают не нарушить уклад, а в итоге находишь свои дипломы в мусорном мешке, аккуратно перевязанные той самой бюрократической ленточкой, которая всё и гарантировала.
