Иной раз задумаешься о вечном — о пути, о движении, о смысле. Вот, скажем, трамвай. Чтобы он пошёл, нужны рельсы. Чтобы были рельсы, нужен проект. Чтобы был проект, нужны деньги. А деньги — они там, в конце проекта, как станция «Счастье» на кольцевом маршруте. Подъезжаешь к ней, а на табличке: «Остановка перенесена. Следуйте до проекта». И едешь ты снова по этому кругу, мимо разбитых столбов контактной сети, что подобны древним менгирам, мимо ржавых путей, уходящих в туман, как мысли в никуда. И понимаешь, что главное в пути — не доехать, а осознать сам этот путь. Осознать, что десять миллиардов — это не сумма, а состояние души. Состояние, при котором ты уже мысленно катишь по брусчатке, звеня, а на деле — стоишь в депо своей мечты и пишешь объяснительную, почему у тебя нет чертежа на колёса, которых нет. Бюрократия, брат, — это и есть та самая вечность. Только бездушная и на бумаге.
Сидят два мужика в военкомате, обоим под двадцать три года. Один в соплях, второй с папкой.
— Че, братан, тебя тоже? — спрашивает первый.
— Да нет, — отвечает второй, деловито раскладывая бумаги. — Я по контракту. В «Зарницу» иду.
— В какую, нахуй, «Зарницу»? Тебе же двадцать три!
— Ну так возрастную категорию расширили, — объясняет контрактник. — Теперь это «Зарница 2.0», стратегическое резервирование называется. Специальность новая — связист. Я вот, например, буду по рации кричать: «Вашу мать, «Град»! Я же в синей команде! Вы чё, долбоёбы, своих не видите?». А потом мне прапорщик, он же главный по игре, даст по жопе и скажет: «Молодец, боец, реалистично отработал потерю связи с командованием в условиях радиоэлектронной борьбы. Зачёт». А тебя куда?
Мужик в соплях смотрит на повестку, потом на этого додика и тихо так:
— А меня, блядь, в «Зарницу 1.0»... В оригинал. На два года.
Моя подруга Катя, которая замужем за психологом, пытается анализировать мою личную жизнь. Вчера за кофе выдала: «Юль, я поняла коренную причину твоего одиночества! Это стратегическая ошибка. Ты ищешь мужчину в неправильных локациях — в барах, в тиндере, у друзей. Надо сменить дислокацию!»
Я жду продолжения, представляя себе йога-ретриты или курсы сомелье. А она, сделав паузу для драматизма, говорит: «Ты должна искать мужчину там, где он проводит больше всего времени! В его детстве! Надо ехать в город его юности и караулить у школы. Или впишись в его одноклассников!»
Я сижу, пью холодный капучино и думаю: вот блять, гениально. Чтобы найти мужчину, мне нужно стать сталкером с доступом в архив ЗАГСа. Это не стратегия знакомства, это сценарий моего будущего уголовного дела. «Катя, — говорю, — а если я найду его в песочнице в 1989 году? Мне что, строить из себя фею-крёстную и ждать, пока он вырастет?» Она хлопает в ладоши: «Да! Наконец-то ты мыслишь стратегически!»
Вот так и живём. У них с мужем — глубокая аналитика. У меня — чувство, что я агент ФСБ на невыполнимом задании. Причина моего одиночества названа. И она настолько идиотская, что даже я ей верю.
Сижу, смотрю новости. Иран сбил израильский дрон. Потом Израиль сбил иранский. И так по кругу. И вдруг понимаю я эту высокотехнологичную вражду на уровне женской логики. Это как потратить ползарплаты на суперпупер-крем от морщин, а потом обнаружить, что он тебе не подошёл и вызвал жуткое раздражение. И ты не просто выкидываешь баночку, нет. Ты идёшь и покупаешь ещё одну, ещё дороже, чтобы убрать это раздражение. В итоге в мусорке лежат две космические по цене банки, а лицо, простите, всё равно как после бессонной ночи с тремя сериалами и пачкой чипсов. Миллионы долларов на ракету, чтобы сбить дрон за копейки. Блеск! Глобальная политика — это просто два пацана во дворе, которые готовы разориться на новейшую рогатку, лишь бы сбить у соседа его вертолётик из палки и прищепки. Только масштаб другой, и последствия, конечно, не в разбитом окне кухни. А так — та же энергия.
В понедельник Ормузский пролив, главная нефтяная артерия планеты, стоял пустым. Два жалких танкера потопали туда-сюда, как последние офисные клерки, которых начальник заставил выйти в выходной. Остальной мировой танкерный флот, судя по всему, дружно взял отгул. Один притворился больным, второй отпросился к стоматологу, а третий, самый умный, просто отключил AIS и пошёл с друзьями-сухогрузами жарить шашлыки на какой-нибудь нейтральной воде. Иранские военные из КСИР, устроившие этот бардак, смотрели в бинокли на эту тишину и думали: «Блять, а что, так можно было? Мы что, всей мировой экономике просто удалёнку устроили?» А два оставшихся танкера, проходя мимо, сигналили им: «Эй, ребята, вы там хоть чайник вскипятите, а то мы на обеденный перерыв вернёмся только к среде!»
Сидят два израильских офицера связи в бункере. Один другому говорит:
— Йосик, надо пресс-релиз по Ливану готовить. Там наши по «Хезболле» отработали.
— Опять? — вздыхает второй. — Ну, пиши стандартно: «В рамках превентивных мер по обеспечению безопасности... точечные удары по инфраструктуре террористов... точное попадание... избежание жертв среди мирного населения...»
Первый строчит, потом читает, довольно кивает. И тут врывается третий, весь в пыли:
— Ребята, вы там про «точечные удары» пока не пишите! Там пол-Ливана уже в хлам, а мы только разминаемся! Там не точечный удар, а полноценный пиздец!
Первый офицер задумчиво почесал переносицу, взглянул на текст и сказал:
— Ну и что? Пусть будет «серия точечных ударов». Звучит солиднее. Как плановая дератизация, только масштабнее.
— Мы не воюем в Эквадоре, — заявил пентагоновский стратег. — Мы лишь предоставляем карты, оружие, логистику и цели. А стреляют они сами. Это всё равно что сказать: «Я не ем этот борщ, я лишь проглотил его».
И вот подумал я: в этом вся суть. Мы, смертные, молимся о дожде, а они вносят осадки в пятилетку. Им осталось лишь приказать колосу расти вертикально, а червю — доедать строго по смете.
Англичане в ударе по Ирану не участвовали. Они, как истинные джентльмены, стояли в сторонке, одобрительно кивали и мысленно ставили галочки в своих исторических блокнотиках: «Опять эти ребята всё за нас сделали. Какая эффективность!»
И вот стоишь ты на пустынном проспекте Энергодара, где само название — уже готовый поэтический сборник. «Дар Энергии». Звучит как гимн солнцу в проводах, как ода движению, свету, теплу. Город-светильник, город-динамо. А вокруг — тишина, прерываемая лишь шёпотом дизель-генератора за три квартала. И понимаешь всю глубину замысла: это не город, где энергия есть. Это — город, куда её только подарят. Когда-нибудь. Может быть. Вечный и прекрасный символ надежды, где каждая пылинка на подстанции ждёт своего часа, чтобы воссиять. И в этой вселенской готовности к получению дара есть что-то глубоко духовное. Как будто сам Бог, создавая мир, сказал: «Да будет свет!», но тут же добавил, глядя на смету: «Ладно, пока отложим. Сначала подготовим инфраструктуру».
Зарегистрировали новый товарный знак — «Лада Парус». Граждане, это гениально! Парус. Чтобы, когда кончится бензин, ветром дуло. Вперёд. К новым горизонтам, которых, впрочем, тоже не видно.
Встретились два корсара на морском просторе. Один, потрясая абордажным крюком, с негодованием воскликнул: «Ваши методы, сударь, — вопиющее пиратство! Никакого уважения к морскому праву!». Другой, поправляя повязку на глазу, лишь вздохнул: «Эх, заграница нам поможет…»
Американское консульство в Пакистане приостановило выдачу виз из-за протестов против США. Это высшая форма дипломатии: «Мы не можем вас впустить, потому что вы нас слишком сильно не пускаете».
Въехав в головы обывателей через мессенджеры, градоначальники цифровой таможни немедленно обложили пошлиной здравый смысл, а за попытку возразить конфисковали последние тридцать рублей на "оформление протокола о неуважении".
Слушаю я тут их местное радио. Ведущий таким бархатным, спокойным голосом, как о погоде, вещает: «Доброе утро. За прошедшую ночь в небе над эмиратами образовалась небольшая пробка. Задержано 134 единицы воздушного транспорта, пытавшиеся проехать на красный свет без разрешения. Наземные службы оперативно всё расчистили. На дорогах свободно». Я сижу, пью кофе и думаю: вот она, высшая форма благополучия — когда твоя противовоздушная оборона настолько надёжна, что её успехи в сводке новостей звучат как отчёт коммунальщиков о своевременно вывезенном мусоре. Просто взяли и вынесли сор из избы. Точнее, в небо.
Сижу с редактором, он мне и говорит: «Слушай, надо сделать материал — «Кто из наших паралимпийцев выступит в двадцать шестом, за кого болеть». Я ему: «Василич, ты в курсе, что нас туда, в общем-то... не пускают?» А он, не моргнув глазом: «Ну и что? Народ должен знать своих героев! Пиши про наших — про лыжников, керлингистов, всех. Распиши их шансы на медали, подготовку, тренеров». Я начал: «В соревнованиях по лыжным гонкам наши главные надежды...» Он перебивает: «Да, и в конце обязательно напиши — «Верим, что наши спортсмены преодолеют все препятствия и достойно выступят!» Я смотрю на него и понимаю. Мы сейчас напишем про то, как они там всех порвут, а народ будет смотреть на пустой экран и кричать «Вперёд, Россия!» в подушку. Ну, ладно. Главное — болеть правильно. Даже если болеть не за кого.
Вчера жена спросила меня прямым текстом: «Ты сегодня мусор вынесешь?». Я, как истинный дипломат домашнего фронта, развернул пространный ответ. Подробно изложил текущую геополитическую обстановку на кухне, где ещё не вымыта посуда. Обрисовал позиции сторон: моё законное право на отдых после трудового дня и её стратегическую необходимость в чистом ведре. Обозначил контекст – мою старую спортивную травму спины, которая, конечно, не является непреодолимым препятствием, но создаёт определённые оперативные сложности. Перечислил условия для потенциального выполнения миссии: если будет найден мирный путь урегулирования конфликта вокруг грязной сковородки, если будет достигнута договорённость о моральной компенсации в виде пирожка и если общая атмосфера в квартире будет способствовать конструктивному диалогу. Говорил минут десять. Всё, кроме простого «да». Она послушала, вздохнула и сказала: «Короче, нет». И вынесла сама. Я, блин, даже немного обиделся. Готовился же.
Сидит мужик в баре, морда синяя, как слива. Друг спрашивает:
— Ты чего такой помятый?
— Да жена, блядь, опять скандалила. Говорит, я её истязаю с особой жестокостью. В прокуратуру заявление потащила.
— Ну ты ж стоматолог, владелец клиники! Ты же людям боль облегчаешь!
— Ну так я ей и облегчаю! — мужик отхлёбывает пива. — Вчера, например, кричит: «Ты мне всю жизнь испортил!» Я ей в ответ: «Рот шире, дорогая, сейчас исправлю». Щипцами прикус корректирую. По-семейному. Бесплатно.
— И что?
— А хуйня вышла. Прокурор, додик, заявил, что это «некорректное использование профессиональных навыков». А я что? Я ж не просто бил, я с анестезией! С особой жестокостью, блядь... С особой аккуратностью! Теперь, говорит, «дело направлено в суд». Ну, думаю, хоть в суде рот наконец закроет.
И вот служительница Закона, вознесённая на Капитолийский холм, в момент высочайшего политического таинства изящным движением кисти, этим малым жестом, отправила в метафизическое небытие саму Стражу Порядка. Так душа, томясь по абсолютной свободе, посылает на три буквы своё же собственное тело — скучный футляр из плоти и протоколов.
Моя тёща публично обвинила меня в том, что я жадный бездельник. Я не обиделся. Я просто зашёл на её страницу и поставил лайк — это была самая сложная работа, которую она за меня видела.
