Москва, конечно, город контрастов. То мы все в умных часах, тестируем доставку еды дронами и спорим, какой ИИ лучше стихи сочиняет. А то просыпаешься утром, смотришь в окно — и понимаешь, что твой район лично посетил 1948 год. Не метафорически, а буквально: сугроб под окном такой же высоты, как при твоей прабабке, когда она ещё на троллейбусе «на свидание» ездила.
Вышла из подъезда — утонула по пояс. Стою, как дура, в историческом снегу и думаю: «Вот оно, торжество технологий. У меня в кармане телефон, который свяжется с кем угодно, даже с космосом, но связать два моих сапога с тротуаром он не в состоянии». Пытаюсь доковылять до машины, которая похожа на белый холмик с дворником-антенной. Откапываю дверь, залезаю. Завожу. Слышу тихий, довольный звук двигателя, который явно говорит: «О, отличный день, чтобы никуда не ехать». И ведь прав. Весь этот город, который обычно несётся сломя голову, теперь двигается со скоростью бабушкиной «Победы». Может, это и не апокалипсис, а просто вселенная намекает: «Девочки, притормозите. Хотя бы на 86 сантиметров».
Врачи говорят: «Учите стихи, чтобы мозг не сдал». Ну, я выучил. «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья…» А потом смотрю новости и понимаю, что деменция — это не когда стихи забываешь, а когда их начинаешь воспринимать как инструкцию.
Слушаю прогноз про «катастрофическое половодье невиданных масштабов». Жду подробностей — где, когда, что делать. А в итоге говорят: «Будьте осторожны». Спасибо, кэп. Теперь я осторожно боюсь везде.
Вот, граждане, прогресс. Теперь и собака без регистрации — бомж. Сидит пёс у подъезда, думает: «Хозяин, конечно, мудак, документы не сделал. Но и я, получается, негодяй — проживаю без прописки. И кто из нас животное?»
Собираюсь вынести мусор. Надеваю халат, тапки, беру пакет. Муж с дивана кричит: «Куда это ты в таком виде? Ты ж маску не надела!» Я, дура, хватаю медицинскую — привыкла. «Не эту! — орет. — Там же выбросы! В тумбочке, слева, противогаз! И фильтр не забудь сменить, в прошлый раз ты после чеснока его не прочищала, потом три часа воняло!» Стою в подъезде, в противогазе, с пакетом влажных салфеток. Соседка снизу выходит, тоже в противогазе, машет рукой в ритуальном приветствии. Иду мимо детской площадки. Дети в противогазах катаются с горки. Мамаши в противогазах болтают. Одна другой: «А у тебя респиратор с угольным фильтром?» — «Нет, у меня просто от дыма, но с ароматом лаванды». И вот сижу, думаю: блин, а ведь это и есть та самая «экология быта», о которой все психологи твердят. Общий враг сплотил. Только враг этот — наша же родная атмосфера. И ладно бы еще чужие заводы, а то ведь, по слухам, это кто-то в гараже очередной самогонный аппарат взорвал. Родина-мать, одним словом.
Сидит нефтяной магнат, считает деньги. Докладывают: «Цены падают, надо меньше качать». Он чешет репу: «Так, блядь… Чтобы денег было больше, надо продавать меньше. Логично, ёб твою мать. А чтобы продавать меньше, надо… меньше добывать. Значит, денег станет меньше, чтобы их стало больше. Ну всё, я пошёл водку пить, а то крыша поедет».
— Владимир Владимирович, вот вакцина от аллергии на пыльцу берёзы.
— Отлично. А то я уже начал подозревать, что народ чихает не от пыльцы, а от наших берёзовых инициатив.
Начальник отдела, который три года не мог согласовать техзадание на кофеварку, собрал планерку и с пафосом заявил: «Коллеги! Нам необходимо мобилизоваться и обеспечить безоговорочное выполнение поставленных задач в установленные сроки!» Зал зааплодировал. Задача была выполнена — планерка успешно завершилась.
Граждане! Петросян представил произвольную программу. Всё по канону: обязательные элементы — старый анекдот, вращение на одном месте и дорожка шагов от столика к столику. А сложность в том, чтобы назвать это произвольным.
В Тегеране прогремел взрыв. Я, как обычно, смотрю новости. Диктор такой спокойный, будто погоду объявляет: «На юго-западе столицы произошла детонация средней мощности. Рекомендуется избегать района. А теперь о пробках...»
Жена с кухни кричит:
— Опять? Это уже третий за неделю! Ты мусор вынес?
— Нет, — говорю, — жду утреннего оповещения, чтобы не светиться лишний раз.
Тут у нас на всех телефонах раздается этот дурацкий, пронзительный гудок системы гражданской обороны. Мы с женой синхронно хватаемся за сердца. На экране: «ВНИМАНИЕ! В РАЙОНЕ ВАШЕГО ПРОЖИВАНИЯ ЗАФИКСИРОВАН...»
И обрыв. Тишина. Просто тишина.
Мы отступаем в коридор, смотрим друг на друга. Я шепчу:
— Что зафиксировано-то? Ракетный удар? Химзаражение? Марсианское вторжение, блин?
Жена, бледная, тянется к телефону, чтобы позвонить соседке. В этот момент приходит СМС: «Приносим извинения за технический сбой. Система оповещения временно недоступна. Будьте бдительны».
Мы стоим посреди коридора в полной тишине. И я понимаю, что впервые за год мне по-настоящему, до дрожи в коленках, страшно. Не от взрыва. А от того, что не знаешь, от чего теперь прятаться.
Патруль в Махачкале заметил брошенную коляску у подъезда. Старший, опытный майор, вздохнул: «Опять, наверное, пьяный отец забыл... Щас будем искать, оформлять, акт составлять...» Подошли, заглянули. В коляске — младенец, тихий, не шевелится. Сержант побледнел: «Товарищ майор, да он же...» Майор хмуро оборвал его: «Молчать! Не создавай паники!» Достал блокнот, ручку, надел очки. Тщательно осмотрел ребёнка, ткнул в него ручкой. Потом выпрямился, посмотрел на сержанта сурово и сказал: «Всё ясно. Нарушение статьи 12.2 КоАП. Оставление транспортного средства в запрещённом месте. Составляем протокол на родителя. А ребёнок... — сделал многозначительную паузу, — ребёнок является вещественным доказательством. Упаковываем, опечатываем и — в дежурную часть».
Привезли наших операторов дронов в Арктику, говорят: «Ваша задача — считать белых медведей, оценивать популяцию». Парни, которые ещё вчера на мониторах тепловые следы от «Стугеров» искали, скучающе щёлкают тумблером. Один так вообще зевает. Вдруг на экране — здоровенная белая туша, лежит на льдине, брюхом к солнцу. Оператор машинально наводит перекрестье, палец над кнопкой. Коллега бьёт его по плечу: «Ты че, обдронить его собрался? У нас теперь гуманитарная миссия!» Оператор вздыхает, убирает палец: «Сорян, рефлекс. А он, гад, так похоже на цель лежит...» А медведь, кстати, на звук жужжания один глаз приоткрыл, посмотрел на эту штуку, похожую на злую металлическую стрекозу, и снова закрыл. Мол, летай, летай, считай. Только смотри не дёргайся — я тут по статусу краснокнижный, а у тебя, хлопец, в резюме уже одна война.
Сидит человек, ест бутерброд с колбасой. А в это время внутри у него идёт тихая диверсионная работа. Сахар — подрывник, белая мука — шпион, глутамат — агент влияния. Мозг кричит: «Товарищи! Бдительность!» А рука тянется за вторым куском. Вот и вся контрразведка.
Мой друг-режиссёр позвал на читку своего нового проекта. Говорит: «Это будет мощно, честно, пронзительно. Рабочее название — „Экзистенциальный код 27“». Я пришёл, сел в зале, где было три человека. На сцене — стул и проектор. Он выходит и говорит: «Друзья. Мы все устали. Мир сложен. Давайте просто... поностальгируем о лете». И включает слайд-шоу из своих отпускных фото из Крыма. Там он красный, как рак, и пьёт пиво «Жигулёвское». Под третий кадр, где он спит на шезлонге с открытым ртом, он вздыхает и говорит в темноту: «Чувствуете? Эта хрупкая грань между мечтой и тем, что тебя сожрали комары...» Я сидел и думал: вот оно, высшее искусство — взять абсолютно бытовую, простую идею, обозвать её «Проект 27», и ты уже не просто мужик, который показывает фотки с моря, а проводник в лето. Гениально. Я чуть не заплакал. От зависти. Что я не додумался так же красиво назвать свой вчерашний просмотр инстаграма.
У нас во дворе гуляли свадьбу. Нормально так, с кавказскими песнями в три часа ночи, танцами на капотах и традиционными криками «горько!». А у соседа сверху — экзамен утром. Он, конечно, терпел, как истинный русский человек: сначала стучал по батарее, потом в форточку орал, потом вызвал участкового. Участковый приехал, выпил за здоровье молодых и уехал. И вот, в самый кульминационный момент, когда жених уже наклонился к невесте, а гости замерли в предвкушении, с пятого этажа раздалось не «горько!», а хриплое «отойди!». И хлопок. Не хлопушка. Молодожёны упали в кучу, гости разбежались. Приехала полиция. Сосед, бледный как мел, объясняет: «Я ж предупреждал! Мне завтра на пересдачу! А они тут „горько“ кричат. Я просто хотел в воздух… но у меня рука дрогнула от недосыпа». Оказалось, он из стартового пистолета палил. Но невеста теперь на всю жизнь будет вздрагивать не только от слова «горько», но и от звука хлопка дверью. А соседа, кстати, на экзамене поймали со шпаргалкой. Вот и вся его тишина.
Финны, узнав о новом заявлении Зеленского про Путина, так громко ахнули, что в Хельсинки сработала пожарная сигнализация — её приняли за нарушение закона о тишине.
И вот, отстояв очередь длиннее, чем к Мавзолею, иностранец с благоговением прикладывает палец к холодному сканеру. Он не покупает матрёшку. Он оставляет здесь часть своей вечной, неуловимой души, упрощённую до узора на коже. Новый сувенир из России — твой отпечаток в бесконечном архиве.
Генпрокурор Нью-Йорка сражается с цифровыми ларцами, из-за которых подростки тратят сотни долларов на пиксельные шляпы. Моя подруга Маша за последний год спустила на них столько же, но на шубу из натурального опоссума. Вот где настоящий криминал.
Захожу я как-то в библиотеку имени Маяковского. Ну, вы знаете, это где бетон, стекло и дух революционного слова, который должен сбивать с ног, как тачанка. А навстречу мне — викинг. Ну, или кто-то на него очень похожий: борода, мех на плечах, взгляд суровый. Думаю, ну всё, «Лебединое озеро» по первому показывают, пора запасаться гречкой.
Оказалось, День Калевалы. Финский эпос, руны, Вяйнямёйнен на кантеле играет. Подхожу к администраторше, тихо так спрашиваю: «Девочка, а вы тут вообще в курсе, в честь кого библиотека-то названа? „А вы послушайте!“ — это не про шаманские заклинания, если что».
Она мне, не моргнув глазом: «А что? Владимир Владимирович только за. Интернационализм. Да и потом, — говорит, понизив голос, — наш Ильич в шалаше сидел, а Вяйнямёйнен, между прочим, целый мир из уткиного яйца сотворил. Прогресс налицо».
И вот сижу я теперь в читальном зале между портретом футуриста и стендом «Секреты карельских заговоров». Парень с кантеле пытается подобрать аккорды к «Облаку в штанах». Абсурд, конечно. Но как-то уютно. Наверное, это и есть та самая диктатура пролетариата — когда скандинавский бог и советский поэт молча смотрят на тебя, и оба думают: «Ну и что этот мудак тут забыл?».
В одном городе, назовём его Бел-город, случилась неприятность: шестьдесят тысяч душ погрузились во тьму, причём не метафизическую, а самую что ни на есть бытовую, электрическую. Губернатор, человек решительный, немедленно собрал оперативный штаб. «Коллеги, — начал он, окидывая присутствующих взглядом, полным оперативности, — ситуация нестандартная. Люди сидят без света. Нам необходимо срочно заслушать отчёт о том, как идут восстановительные работы!» В зале зажглись проекторы, заработали ноутбуки. Начальник энергосетей, сияя от гордости, как новогодняя гирлянда, запустил сорокаслайдовую презентацию «Тьма: вызовы и перспективы». Доклад был исчерпывающим: диаграммы роста темноты, графики убыли света, фотографии обесточенных трансформаторов в художественной обработке. «А когда, собственно, включат?» — робко поинтересовался кто-то с галёрки. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением кулера. «Включить? — переспросил губернатор, искренне удивившись. — Дорогой мой, мы же только начали работу! Сначала надо создать комиссию по оценке эффективности доклада о восстановительных работах. Затем — рабочую группу по мониторингу деятельности этой комиссии. А уж потом…» В этот момент в окно кабинета ударила осветительная ракета, и на мгновение осветила сияющие лица собравшихся. «Вот! — воскликнул губернатор. — Уже светлее становится! Работа идёт!»
