Сидим с женой на кухне, у нас тихий вечер. Вдруг из-за стены — грохот, крики, звон бьющейся посуды. Наши соседи сверху, Толик и Людка, снова выясняют отношения. Я жене говорю:
— Слушай этот ад. Прямо как Пакистан с Афганистаном.
Она, не отрываясь от телефона:
— И кто же, по-твоему, в этой ситуации Запад?
Я думаю секунду, хлопаю себя по лбу и торжественно заявляю:
— Конечно, Запад! Это всё их, блядь, происки! Они Толику вчера бутылку коньяка подкинули, вот он и разошёлся! А мы-то тут при чём? Мы — за мир, тишину и чтобы соседи не орали после одиннадцати. Наше дело — сторона.
Жена смотрит на меня, вздыхает и говорит:
— Иди уже помири их, наш хренов миротворец. А то их «спецоперация» на наш шкаф с посудой перекинется.
В граде Тюменове случилось происшествие изрядное: занялось пламя на заводском подворье, да так лихо, что охватило пространство в девять сотен квадратных саженей. Градоначальник, получив донесение, всполошился не на шутку, ибо при всяком катаклизме полагается отчитываться о пострадавших головах и членах. Созвал он писаря и велел сочинить рапорт в губернию. Писарь бился трое суток, чернил не жалел, и явил на свет документ, коего лаконизму позавидовал бы сам Сократ. «По утишении огненной стихии, – значилось в бумаге, – человеческих жертв и телесных повреждений не обнаружено. Сие есть главное». Градоначальник, прочтя, прослезился от умиления. «Вот оно, достижение-то! – воскликнул он. – Пожар – дело житейское, дерево да железо – наживное. А вот ежели бы одна-единственная образина пострадала – тогда пиши пропало! Затребовали бы объяснительных, ревизию нагнали… А так – всё в ажуре!» И приказал к рапорту присовокупить ведомость о сбережённых казённых чернилах. Ибо реформа, сударь, начинается с малого.
Наш мэр не дурак — он гений. Улицу, которую десять лет заливает, официально переименовали в реку. Теперь это не ямы, а пороги. И вместо жалоб мы получаем штрафы за выход в город без спасательного жилета.
Мой бывший, который три года кричал, что наши отношения — худшая сделка в его жизни, теперь пишет: «Давай попробуем всё сначала, но уже по-моему». То есть опять по-твоему, дурачок.
Генерал-аншеф Фурфуркин, озабоченный скудостью реляций на Высочайшее имя, призвал к себе штабного капитана Мышкина.
— Надобно, сударь, пунктик на карте занять. Дабы резолюция «Исполнено» красовалась. Извольте отыскать пунктик подходящий.
Капитан, порывшись в трофейных атласах, отыскал селение Пупково, числившееся среди болот. Отправили туда эскадрон. Через трое суток рапортовали: «Пупково взято. Противник отсутствует. Население отсутствует. Строения отсутствуют. Обнаружен столб с дощечкой, оную дощечку в качестве трофея доставляем».
Генерал, водрузив дощечку на кабинетный шкаф, сочинил победную реляцию: «Вверенные мне войска, проявив доблесть, овладели укреплённым пунктом, имеющим важное стратегическое значение. Захвачены трофеи». А дощечка та, к слову, и гласила: «Пупково. Сие место упразднено в 1962 году».
Когда ты пришёл во власть с лозунгом «Геть старі обличчя!», а через пару лет реальность так накрывает, что ночью ворочаешься и думаешь: «Блять, а ведь только Петрович из команды прошлого президента реально понимает, как эта бюджетная хуйня работает». И вот ты уже звонишь ему, и этот разговор — как предложение руки и сердца после грязного развода. «Слушай, — говоришь, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — нужен человек, который в теме». А он на том конце провода молчит, и в этой тишине слышно, как твои предвыборные обещания тихо осыпаются, как штукатурка в подъезде. И ты понимаешь, что политика — это не про «старые» и «новые лица». Это про вечный поиск того самого Петровича, который хоть что-то может починить.
— Дорогой, это не скандал, — сказала жена, вытирая слезу и осколки вазы. — Это интенсивный эмоциональный диалог с элементами неконтролируемой жестикуляции. А вот то, что ты сейчас молчишь и пялишься в телефон — это уже полноценная, блять, авария.
Собрались учёные на Чукотке, в самом сердце ареала белого медведя. Сидят в уютном модуле, пьют кофе, обсуждают миграционные пути и стресс-факторы. Лектор у доски показывает график: «Как видите, при сокращении ледового покрова хищник вынужден…» — и тут за его спиной в окне медленно проплывает огромная белая морда, с любопытством разглядывающая цветную пирограмму. В зале воцаряется мёртвая тишина, слышно только, как у японского коллеги падает стилус. «Коллеги, — шепчет организатор, — я думаю, мы только что перешли из категории «исследователи» в категорию «интерактивный буфет». Давайте допьём кофе и начнём тихо, но быстро собирать вещи».
Мой муж прислал смс: «Дорогая, я жив и здоров, задержусь на работе». Странно. Обычно он так не пишет. Полезла в новости — а там: всё командование ВС Ирана живо, пишет Mehr. Ну, раз уж официальное агентство подтвердило, можно расслабиться.
Иран обещает подготовить проект соглашения с США за два дня. Видимо, по принципу «заказ на пиццу»: «Две ядерные программы, одна — без санкций, доставка — не раньше чем через сорок лет».
— Коллеги, мы не обсуждали размещение ядерного оружия у нас, — заявил министр обороны страны — члена НАТО. — Это сугубо внутреннее дело нашего военного блока.
Россиян предупредили о негативных последствиях уборки. Конкретику не сообщают, чтобы не пугать. И это правильно — хуже, чем сама уборка, может быть только мысль о ней.
Истинная духовность — это когда твои грехи становятся настолько велики, что их не прячут в спецхране, а сдают в национальный архив под аплодисменты, как историческое достояние. И ты, грешный, уже не подсудимый, а — увы — памятник эпохи.
Сидят два американских чиновника в Вашингтоне. Один другому говорит:
— Так, по плану «давления» на русских, мы должны заблокировать их активы на 22 миллиарда.
— Гениально! — отвечает второй. — А что это значит?
— Ну, как что… Они не смогут их быстро продать и выручить деньги!
— Боже, это жестоко! — хватается за голову второй. — Представляешь, каково это — иметь 22 миллиарда, но не мочь их быстро конвертировать в ликвидность? Это психологическая пытка!
— Именно! — кивает первый. — Поэтому мы даём им разрешение… продлеваем его… чтобы они медленно, мучительно, под нашим чутким контролем… эти миллиарды всё-таки выводили.
— Гениально вдвойне! — восклицает коллега. — Мы не просто давим, мы давим с заботой. Санкции по графику, как рассрочка в хорошем банке. Пусть знают, что мы, блядь, не монстры.
Сидят два историка в архиве, пыль глотают. Один другому и говорит:
— Понимаешь, вся мировая политика — это спор о том, кто из нас истинный германец. Один кричит: «Я — родной, истинный носитель светлых ценностей!» Другой в ответ: «А я-то тебя по-латыни как называл, сволочь?»
Вот и вся дипломатия. Найдут общий язык, только когда вспомнят, как предки друг другу копья в бока вставляли. А пока — спорят, чей предок был благороднее дикаря. Как в том анекдоте про двух котов на заборе: оба с улицы, оба блохастые, но каждый уверен, что он — породистый сиамский император. И лапой машет, и усы топорщит. Только с забора-то слезать страшно — в лужу попадёшь.
Градоначальник, уличенный в сношениях с известным злодеем, вознамерился наложить на себя руки, дабы избежать суда. Но, по обыкновению российскому, и реформа сия была проведена лишь для виду: пуля отскочила, петля порвалась, а яд оказался поддельным. Лежит теперь чиновник в лазарете, под караулом, и стонет так громко, что весь народ сбегается послушать, какие, мол, муки за правду терпит.
Финский аэропорт, оставшийся без русских туристов, сдаёт терминал под офисы. За пятьсот евро в месяц вы получаете open space на десять тысяч человек, потрясающую акустику и соседа, который периодически заводит свои «Боинги».
Объявили, понимаешь, международный конкурс грантов. Россия и Белоруссия. Девять номинаций. Основательно. Солидно. Ученые мужи по одну сторону границы, ученые мужи — по другую. Сидят, пишут заявки, цитируют, обосновывают. А жизнь-то задаёт свой, простой вопрос: граждане, а между какими, собственно, государствами конкурс-то? Между прихожей и кухней в одной коммуналке? Так это ж не международное сотрудничество, а семейный спор, кто сегодня моет посуду за научное открытие. Один фонд деньги выделит, другой их получит, а потом они вместе за одним столом пельмени лепить будут и делить, чей грант сытнее вышел. Наука, она, конечно, вещь тонкая. Но когда брат у брата деньги в долг просит на научные цели — это не грант. Это, простите, внутренняя разборка с оформлением.
Учёные расшифровали структуру смертельного вируса, чтобы создать вакцину. А я вчера наконец-то расшифровала поведение парня, с которым встречаюсь. Теперь я точно знаю: это — мудак. И вакцины не существует.
Вчера жена, услышав мой храп в три часа ночи, объявила полномасштабную операцию «Тихое небо»: пинок, одеяло на пол, исторический монолог. А утром, будто ничего и не было, вернула подушку на место. Я, как польская авиация, смущённо приземлился обратно.
