Смотрю, «Аэрофлот» новые рейсы вводит. Не в Пекин и не в Дели. В Паттайю. Понял. Наша новая геополитика — это когда ты летишь не укреплять союз, а укреплять загар.
Задержали двух шпионов. Один фотографировал секретный объект на фоне собственной машины с украинскими номерами, а второй в это время спрашивал у прохожего: «Товарищ, а это что, секретный объект?» Прохожий оказался из ФСБ. Вот и вся конспирация.
У нас в стране система безопасности на воде работает по уникальному принципу. Человек тонет — первым делом не спасательный круг бросают, а протокол о возбуждении дела составляют. Чтобы утопающий, хлебая воду, успел дать показания: «Да, ваша честь, я признаю, что нарушил технику безопасности личной гире-гребу-буль...». Приплывают спасатели на катере, а там уже следователь в спасательном жилете сидит и кричит в мегафон: «Гражданин! Прекратите немедленно процесс утопления до выяснения всех обстоятельств! Вы мешаете осмотру места происшествия!». А потом они героически вытащат тело, составят схему, опросят свидетелей и напишут в заключении: «Смерть наступила в результате попадания воды в лёгкие, что является нарушением правил эксплуатации организма». И главное — виновного найдут. Им окажется владелец надувного матраса, который в 2019 году не прошёл внеочередной техосмотр. Потому что профилактика — это скучно. А вот красиво оформить катастрофу — это наш конёк. На бюрократическом плоту.
На совещании по вопросу Ормузского пролива президент, откинувшись в кресло, заявил: «У нас своя нефть есть. Пусть эти... проливы сами себя охраняют». И, помолчав, добавил: «А книжку про глобализацию мне, кстати, в прошлый раз так никто и не принёс».
Меня, вытащенного из ледяной байкальской полыньи, для восстановления сил отправили на базу отдыха на берегу Байкала. Видимо, главной моей травмой была не гипотермия, а недостаточная эстетическая глубина восприятия этого прекрасного места.
В градоначальстве Глуповском поднялась суета неописуемая. Доложили, что над самой окраиной, где заканчивается городской выгон и начинается царство навозных куч, вновь появился заморский аэроплан, оснащённый, по слухам, аппаратурой столь чувствительной, что может различить, какая именно блоха кусает какого именно обывателя. Летит себе по кругу, будто муха, в стекло упёршаяся.
Созвал градоначальник, Фердыщенко-внук, спешное совещание. «Господа! — воскликнул он. — Не иначе как враг выведать наши сокровенные тайны замышляет! Надо меры принять!» Меры приняли: велели обывателям на тех дворах, над коими пролетает машина, особенно усердно мести улицы и даже полить их для вида, дабы показать образцовый порядок. А сам аэроплан всё кружил и кружил.
На третий день донесли градоначальнику, что, дескать, летательный снаряд удалился, не собрав, почитай, никаких сведений. Фердыщенко-внук просиял. «Видите ли, сударики мои, — пояснил он подчинённым, — это и есть высшая хитрость нашей политики! Запутали мы неприятеля вконец! Он, поди, ищет, где у нас ядерные ракеты припрятаны, а мы ему — метлу да лейку. Сбился с толку, бедолага, адрес потерял!» И все единогласно решили, что победа, несомненно, осталась за благонамеренным выгоном, ибо даже самому проницательному аппарату, стоящему миллиарды, не под силу разобрать, где тут кончается стратегический замысел и где начинается привычное российское «авось, пронесёт».
Наш отдел сработал на славу. Мы провели масштабную акцию, задействовали все ресурсы и точечно поработали более чем с двумя сотнями проблемных точек у наших партнёров. Всё по методичкам, всё чётко. Отправили им развёрнутый отчёт о проделанной работе, с графиками и диаграммами. Ждём обратной связи, а может быть, даже благодарности. А они нам — короткое письмо: «Уважаемые коллеги. В указанный день на нашей территории был зафиксирован кратковременный, незначительный шум. Никаких повреждений инфраструктуры, сбоев в работе и прочих инцидентов не обнаружено. С уважением, отдел эксплуатации». Сидим теперь, перечитываем свои отчёты и их ответ. Чувствуешь себя идиотом, который полгода готовил презентацию про апокалипсис, а ему сказали: «Да мы даже дождика не заметили».
Сижу, смотрю футбол. «Рубин» против «Краснодара». И ведь всё вроде ясно: один — город, другой — камень. Ан нет! «Рубин»-то из Казани, а спонсирует его «Татарстан». То есть регион, где рубины водятся разве что на гербе. А «Краснодар» — это, простите, не красный дар, а бывший Екатеринодар. В общем, играют не города и не камни, а бренды, придуманные маркетологами после тяжёлого ланча. И вот этот бренд-камень, финансируемый брендом-регионом, прерывает десятиматчевую серию бренда-города. Болельщики в ярости. А я сижу и думаю: скоро выйдут на поле «Алмаз» из Урюпинска против «Жемчуга» из Магадана. И всем будет глубоко пофиг, что в Урюпинске алмазов — как свиней в небе, а магаданский жемчуг — это, в лучшем случае, замёрзшая слюна. Главное — логотип красивый и спонсор с деньгами. Спорт, блин, высших сфер.
Смотрю новости. Эксперт вещает: «Ключевая ставка снизится, когда будут созданы условия для её снижения». Жена с кухни кричит: «Спроси его, когда ужин будет, когда будут созданы условия для его появления!»
Наш дефицит бюджета за два месяца составил три с половиной триллиона. Но не паникуйте, это на 0,2% лучше прогноза! Это как упасть с десятого этажа и с гордостью доложить: «Падаю, но в пределах плановых показателей!»
Читаю в ленте: «Ушла из жизни актриса «Снежной королевы». Кликаю. Текст: «Актриса, чья холодная, но завораживающая красота навсегда осталась в памяти зрителей...» И всё. Дальше — пустота. Просто белый экран. Обновляю страницу. Точно. Больше ничего нет. Ни имени, ни роли, ни дат. Только этот заголовок и начало фразы, оборванной на полуслове, как жизнь. Сижу, смотрю в монитор. И понимаю всю глубину трагедии. Умерла не просто актриса. Умерла журналистика. Та, что хоть что-то писала дальше заголовка. А эта — так, сублимация. Выжали из факта всё, что можно, — интригующее название старого фильма. Остальное — неформат. Герда, где твои слёзы? Они высохли в погоне за кликабельностью. Вечная ей память. И вечный скроллинг.
Вчера сижу я на кухне в засаленном халате, с пакетиком зелёного чая на глазу (спать ложиться надо было, а не сериалы смотреть), и смотрю вебинар. Выступает эксперт — женщина с идеальной картинкой, безупречным макияжем и умным взглядом. Она так авторитетно вещает с экрана ноутбука: «Удалённая работа — это наше будущее! Она сохранится в IT, контент-мейкинге, бухгалтерии...» Перечисляет отрасли, где это экономически выгодно и технически возможно.
Я слушаю, киваю, поправляю пакетик. А потом мой взгляд падает на её фон — стильную белую полку с книгами по менеджменту и живым кактусом. И ровно такую же полку, только в пыли и с засохшим кактусом, я вижу у себя за спиной, в гостиной. Осеняет: да она же, блин, тоже сидит у себя дома! Вещает мне про светлое цифровое завтра, пока у неё, сука, кот на заднем плане со шкафа на комод прыгает — я только по кадрам заметила. Вот он, живой пример «технической возможности». Эксперт по удалёнке, вещающая удалённо о том, как здорово работать удалённо. Круг замкнулся. Я выключила ноутбук и пошла отдирать чайный пакетик от ресниц. Работа будущего, ёб твою мать.
В Удмуртии отменили угрозу атаки дронов. Жена, услышав новость, тут же отменила мою угрозу похода в гараж. «Раз уж сегодня всё отменяют», — сказала она, водрузив на меня таз с картошкой для чистки. Чиновники хоть объявление сделали, а я так, под домашним арестом.
На днях я поняла, что моя личная жизнь — это как та ереванская акция. Вот смотрите. Меня задержало одиночество. Я вышла на акцию в поддержку себя любимой — сходила на свидание. Его, этого условного Артёма, задержала моя попытка серьёзного разговора о будущем. Теперь моя подруга Катя в поддержку моих разбитых надежд пошла ругать его в соцсетях. Её комментарий, я уверена, уже задержан модератором за оскорбления. Завтра, чтобы поддержать Катю, придёт её парень и начнёт громить администрацию сайта. Его, естественно, заберут. И так до бесконечности. Получается, я просто создаю бесконечную рекурсию задержанных чувств. Чтобы разорвать этот порочный круг, надо, чтобы кто-то один просто сдох… от любви. Но все участники процесса уже арестованы. В камерах. Своих же ожиданий.
И вот в тот самый миг, когда прохладная струя коснулась его грудины, Лис открыл глаза. Не глазами тела, которые были запечатаны усталостью плоти, а тем внутренним зрением, что наблюдает за суетой из тихой комнаты за стеклом. Он увидел двух санитаров, беседующих о премии, и понял: он — предмет. Предмет гигиенического ритуала, последнего омовения перед долгим путём в никуда. «Эге, — подумала его душа, отягощённая прахом воспоминаний о пайке и окопной грязи. — Похоже, меня списали». Один из мужчин взял губку. И тут Лис, этот старый философ окопной грызни, нашёл в себе последний аргумент против небытия. Он кряхтнул, сдвинув бровь, покрытую засохшей кровью и пылью век. «Мужики, — проскрипел он в тишине процедурного кабинета, — а мыла-то не жалко?» Санитары замерли, и в их глазах Лис прочёл не ужас, а глубочайшее профессиональное разочарование. Смерть — это бюрократия. А возвращение из неё — форс-мажор, который всем только портит отчётность.
Россиян предупредили о подорожании авиабилетов. Это всё равно что сказать человеку, падающему с девятого этажа: «Дорогой, приготовься, сейчас будет небольшой удар о землю. Мы просто хотим, чтобы ты был морально готов».
Сижу я, значит, читаю официальные сообщения. Ну, знаете, чтобы в курсе быть. Пишут: «В связи с плановыми работами с 14:00 до 18:00 будет отключено горячее водоснабжение по улице Мира». Под ним сразу: «В связи с нештатной ситуацией в районе введён режим «Ракетная опасность». Гражданам рекомендуется укрыться в помещениях, избегать окон и приблизиться к внутренним стенам».
И ведь стиль один! Та же казённая бесстрастность, те же рекомендации. Прямо чувствуется, как чиновник, оторвавшись от справки про сортиры в детсаду, взял бланк, потянулся, зевнул и вывел: «Ракетная опасность. Пункт первый: не стоять у окна. Пункт второй: не высовываться. Как с тем же водопроводом, только вместо сантехника — кинетический перехват».
И главное — нет паники! Ни одного восклицательного знака. Ни намёка на то, что ситуация, в общем-то, нестандартная. Протокол соблюдён, население проинформировано. А там уж сами решайте, что для вас приоритетнее — переждать в подвале или всё-таки успеть почистить картошку до отключения воды.
Сижу, крашу волосы, читаю новости. Адвокат успокаивает: «Наличие мессенджера — не преступление». Я смотрю на свой телефон, заляпанный хной. Ну, слава богу. А то я уже думала, что меня посадят и за экстремизм, и за этот цвет волос одновременно.
Собираются лидеры G7, первые лица планеты. Тема — ядерная безопасность, климат, мировой кризис. Все в костюмах, серьёзные. Вдруг секретарь шепчет председателю: «Мелони и Макрон переносят двусторонку в Тулузе. Всё сорвалось». В зале — пауза. Шёпот: «Война? Скандал? Финансовый коллапс?». Секретарь, понизив голос до интимного шёпота, сообщает: «У Джорджи, говорят, горло разболелось. Сильно. Полощет ромашкой». И вот сидят эти дядьки, решающие судьбы континентов, и молча соображают, что все их санкции, меморандумы и ракеты — нихрена не стоят против обычного осеннего вируса, который и тебя, и премьер-министра Италии может на неделю уложить под плед с «ТераФлю». Вся мировая политика держится на том, чтобы кто-нибудь вовремя принял «Нурофен».
Вот смотришь на экран — там человек в погонах. Лбом дверь вышибает, в драку лезет, на бандитов с голыми руками. Герой. Железный. И думаешь: «Вот оно, настоящее! Вот где правда жизни, товарищи!»
А потом открываешь газету. И читаешь: этот самый герой, актёр, то есть, из «Глухаря»… боится лететь из Дубая. Сидит, понимаешь, в аэропорту, рейс объявляют, а у него коленки трясутся. Из ОАЭ! Где пальмы, где фонтаны, где золотые унитазы! Откуда, спрашивается, страх? Там же тишь да гладь!
А страх-то, граждане, от контраста. Вокруг — сплошная благодать. Война где-то далеко, операция где-то там, у других. Все сыты, все при деньгах, самолёт — не ракета. И вот эта самая тишь и давит. Когда всё слишком хорошо — жди подвоха. Привык человек к экранному адреналину, к борьбе. А тут ему предлагают просто сесть и довериться. Самому ужасному на свете — обычному человеческому комфорту. Вот он и трясётся. Боится, что ничего не случится. Самая страшная мысль в наше время.
