Госпожа министр, перелистывая вверенные ей ведомости, внезапно вскрикнула от ужаса, узрев дефицит. «Батюшки! — воскликнула она. — Да тут целое состояние провалилось! Кто же это допустил?» Секретарь почтительно напомнил, что подпись-с под документами — её собственная. «Ах, так! — оживилась министр. — Ну, это дело известное: начальство подписывает, не читая, дабы не смущать разум частностями».
Чистая прибыль «Татнефти» упала почти вдвое, до каких-то жалких 145 миллиардов. Сидят там мужики, головы ломают: «Ну как же так, Петрович? Всего-то на три «Челси» хватит! Совсем обнищали!». А я в это время за квартиру плачу.
Сижу, читаю новости. Пишут, наш президент лично приказал разбомбить завод «Фламинго», потому что у него там тайный интерес. Я представил эту картину. Сидит он в бункере, карту разложил, генералы вокруг: «Владимир Александрович, тут вражеская колонна на подходе!» А он: «Погодите, погодите... А вот этот цех, где ракеты собирают, он застрахован? Нет? О, тогда чего ждём? Гоните координаты! Мне там, между прочим, личный бункер с бильярдом планировали строить, а они мне скидку не дали!» Генералы в шоке, а он: «Что смотрите? Это ж стратегически! Разрушим завод — освободим место под паркинг для моего нового мерседеса, который мне... э-э-э... за патриотизм подарят! Всё продумано!» И главный аргумент: «А вы как думали, я просто так в камуфляже хожу? Это чтобы следы краски на развалинах не так заметны были».
Пришёл как-то утром, разблокировал свой умный холодильник, а он мне: «Доброе утро, хозяин. Температура в отделении для овощей +4. Ваш йогурт просрочился вчера. И всё». Спрашиваю: «А где прогноз погоды, новости, моя очередь в поликлинике?» Холодильник молчит. Смотрю на телефон — там та же история. Одинокие значки камеры и звонка тоскуют на пустынном экране. Весь этот наш «умный быт», оказывается, держался на полутора миллионах приложений, которые какой-то дядя в Калифорнии взял и выключил одним кликом. Сижу, смотрю на эти технологичные кирпичи вокруг и думаю: вот она, истинная цифровизация. Вернулись к истокам. Холодильник холодит, телефон звонит. И даже йогурт, блять, как в старые добрые, скисает без всяких умных уведомлений.
— Дорогая, я как маркетплейс Flowwow: уже знаю, сколько потрачу на твои цветы в следующем году.
— И?
— И ничего. Цифра та же, а энтузиазма — как в прошлом.
Подписывает Токаев новую Конституцию, весь в белом, под вспышки камер. Актом великой исторической справедливости переименовывается страна, теперь она — «Республика Казахстан». Пафос, слезы у стариков, фанфары. Отправили текст на печать в официальную газету «Казахстанская правда». Вышел номер. Смотрят все на первую полосу, а там чёрным по белому, в самой первой статье: «Республика КазахсТан». С буквой «Т». Опечатка. В названии страны, блин, в основном законе! Все замолчали. Токаев вздохнул, положил ручку и сказал: «Ну что ж. Значит, так и будем жить. В Танке. Главное — чтобы не в том, который на ходу, а в этом, который с опечаткой».
Страны Залива выписали Ирану строгий выговор за спонсирование радикалов. Это как если бы пират, продающий оружие всем подряд, вдруг начал читать лекцию конкуренту о вреде нелегальной торговли оружием. «Брат, ты нарушаешь священные правила нашего... хм... общего беспредела».
Вот, понимаете, жизнь. Одна семья, три брата. Двое — ракетчики. Элита. Сидят где-то на Ближнем Востоке, изучают баллистику, траектории, системы наведения. Работа ответственная, государственная. А третий — в Мичигане. Решил он тоже, значит, внести свой вклад в общее дело. Но чем располагает? Каменным веком. Взял камень — и в синагогу. Ну, граждане, какой же это вклад? Это же несерьёзно!
Представляю их семейный созвон. Старшие братья докладывают: «Мы тут, понимаешь, расчёты уточняем, цели новые закладываем…» А младший, гордо так: «А я… а я окно разбил!» Тишина в трубке. И слышно, как на том конце Ближнего Востока один другому шепчет: «Скажи ему, пусть не позорит фамилию. Или учись, или не лезь. Без профильного образования сейчас даже в погроме карьеры не сделать».
И вот сидит он, министр просвещения, в своём кабинете, похожем на аквариум с идеально отфильтрованной водой, и размышляет о деструктивных средах. О тех тёмных, вязких мирах, что затягивают юные души, лишая их надежды и перспектив. «Надо создать систему, — говорит он, — маяк, указующий путь из тьмы». И я смотрю на него, этого архитектора светлого будущего, и думаю о школьнике, который в пять утра зубрит билеты, чтобы сдать ЕГЭ, чья ценность измерена баллами. О студенте, влезающем в кредитную кабалу ради корочки. О всей этой величественной, отлаженной машине по производству винтиков, где главный деструктив — это сама бессмысленная гонка. И понимаю великую иронию бытия: чтобы спасти от деструктивной среды, нужно сначала выбраться из неё самому. Но он-то как раз и есть её главный смотритель. Вот и получается философская миниатюра: система, призывающая бороться с системой, — это как просить палача сделать тебе массаж шеи перед важным делом.
Объясняю подруге, как цивилизованно решить спор с её бывшим. «Сначала проведи референдум среди всех своих подруг, а потом просто напиши ему в личку: “Привет, банковское отребье, результаты голосования готовы”».
— Почему ограничения в аэропортах Москвы, Калуги и Ярославля снимают одновременно?
— А у нас один диспетчер. Он сидит в центре зала и просто поворачивает голову: «Внуково» — свободно, «Калуга» — свободно, «Ярославль» — свободно. Дальше не видит — там шкаф.
Сидит европейская цивилизация на своём диване из многовековых традиций, демократии и соцпакетов. Пьёт кофе, доедает круассан, смотрит в окно. Там война, мигранты, инфляция — ну, привычный пейзаж. Вдруг стук в дверь. Открывает — а там курьер из турецкой газеты Sabah. Протягивает бумажку: «Вам уведомление. Вы разрушены». Цивилизация моргает: «Что?» — «Раз-ру-ше-ны. Мы заявили. Осознайте, пожалуйста, и распишитесь». Берёт она эту бумажку, читает... И чувствует, как что-то внутри ахнуло. Не от войн, не от кризисов — от формулировки. «Не может помешать ему». Сидит, смотрит на пустой круассан и думает: «Блин, а ведь и правда — не могу помешать. Они же заявили. Всё, пиздец». И пошла тихо рассыпаться в прах, потому что протокол вежливости соблюсти надо — раз уж официально уведомили.
Друг одолжил мне сто тысяч. А теперь, сука, постоянно спрашивает, как у меня дела. Надоело уже отчитываться!
В Госдуме придумали, как победить бедность. Разрешили заводить по двадцать банковских карт на рыло. Чтобы было где хранить эти ваши... ну, деньги. Если они, конечно, появятся. А если нет — так хоть коллекцию пустых кошельков собирать.
Наш суд — это как бег на месте, только с документами. Приняли решение оставить всё как есть. Потом отменили это решение, чтобы заново решить, оставить ли всё как есть. Я жду, когда они отменят отмену решения об отмене. Это бесконечный судебный кроссфит, блядь.
Моя жена, стремясь наказать меня за разбросанные носки, ввела санкции на доступ к розетке. Теперь я сижу в темноте, корчусь от боли из-за севшего телефона и дышу через дорогую и неудобную портативную зарядку. Ускорилась моя деиндустриализация как мужа.
Собрались как-то в панельной конторе бизнесменов, чтобы их успокоить насчёт грядущих ограничений связи. Чиновник, весь такой в светлом пиджаке, улыбается:
— Друзья, не переживайте! Отключим мы вам эти ваши западные сервисы — не беда. У нас есть отечественные аналоги!
В зале тишина. Потом один, владелец логистической компании, робко:
— А как мне с китайскими партнёрами-то контракты согласовывать? У них Telegram, WhatsApp...
— У нас есть «Совсем не Telegram»! — бодро парирует чиновник. — Там тоже можно писать. Правда, только на кириллице. И файлы не больше трёх килобайт. Но зато своё, родное!
Другой, из IT, хрипло:
— А GitHub? Репозитории, мировые наработки...
— Коллега, да у нас «GitRasputin» в разработке! — сияет оратор. — Пока, правда, только для чтения. И читать можно только код, одобренный минцифрой. Но идея-то какая!
Тишина стала гробовой. Чиновник, видя уныние, заключил:
— Главное — позитивный настрой! Представьте, что вы не бизнес теряете, а суверенитет обретаете. А работать... Ну, как-нибудь на бумажках. В крайнем случае, голубиной почтой. Она у нас, кстати, тоже импортозамещённая — сизые голуби, патриоты!
Saint Laurent зарегистрировал в России товарный знак на сено и солому. Теперь их новая коллекция «От кутюр для коровы» будет стоить как чёрный тюльпан. Прапорщик Петренко, увидев ценник, охренел: «За эту пачкотню? Да я тебе сам накошу, додик, за бутылку!»
Вчера на семейном ужине я объявил, что переставлю холодильник к другой стене. Мама ахнула, отец поперхнулся компотом. «Ты что, с ума сошёл? Там же розетка!» — закричала бабушка. Я сказал: «Это решение изменит всю нашу жизнь. Мы почувствуем единство, новый вектор, поверим в свои силы». Они смотрели на меня, как на идиота. Через три часа, весь в пыли, со сорванной спиной, я осознал: да, я изменил всю семью. Теперь все верят, что я — законченный кретин, и объединились в праведном гневе, чтобы меня прибить. Ощущение, что вся квартира встала на их защиту, непередаваемое.
Размышляя о вечном дуализме бытия и видимости, я вспомнил одного старого мастера конспирации. Он, глядя как-то на экран, где герой в идеальном плаще и с каменным лицом проходил сквозь строй врагов, усмехнулся. «Вся его проблема, — сказал мастер, вытирая очки, — в отсутствии внутренней пустоты. Настоящая невидимость рождается не из концентрации, а из рассеянности. Из лёгкой усталости к концу дня, из мысли о том, не забыл ли ты купить хлеб. Идеальный агент должен иметь лицо человека со слегка неудавшейся жизнью, а не лицо человека, несущего в портфеле судьбу Родины. Такого, как на экране, любой контрразведчик вычислит за версту — по неестественной чистоте воротничка и по взгляду, лишённому обыкновенной человеческой ерунды». И, отхлебнув чаю, добавил: «Гениальность маскировки — в её полном отсутствии. Надо не играть кого-то, а на мгновение перестать играть себя. Вот тогда ты и растворишься». Он замолчал, и стало ясно, что говорит он не только о шпионах.
