Иранское телевидение сообщает о сильном пожаре на американской базе после её же атаки. Граждане! Это высший пилотаж заботы. Тебя ударили по лицу, а ты беспокоишься: «Ой, у вас же кулак теперь болит? Давайте я объявлю по всем каналам!»
Товарищи! Два трамвая, прикованных к рельсам, как каторжники к тачке, умудрились устроить массовое ДТП. Это вам не «Формула-1». Это «Формула-ноль»: ноль манёвров, ноль свободы, но азарт — выше крыши! Видимо, один увидел у другого более новый пантограф и не стерпел.
Выложил в сеть фото с бицепсом, подписал: «Сталлоне нервно курит в сторонке». Жена прокомментировала: «Сильвестр бы, конечно, покурил. От смеха».
— Вложили миллиард в развитие промышленности! — гордо рапортует губернатор.
— И что, заводы новые?
— Нет, двести человек теперь могут старые заводы друг у друга выкупать.
Читаю сводку: «ВВС Израиля атаковали более 40 населённых пунктов на юге Ливана». Ну, думаю, работают ребята, бьют по складам оружия, штабам, тоннелям. Читаю дальше. А там — список. Эль-Хиам, Марвахин, Рамия... Деревни, блядь. Обычные деревни, где люди живут, коз пасут, лаваш пекут. И тут меня осенило. Гениально же! Это ж надо так новояз построить: «террористическая инфраструктура» — это, оказывается, чей-то дом, школа и магазинчик. Логика железная: раз террорист из этой деревни вышел — значит, вся деревня военный объект. Завтра, глядишь, объявят, что они с пещерами и оврагами воюют. А пока — героически долбят «населённые пункты». Прям как в том анекдоте: «Какое пиво, эфиопское? — Нет, донское. — Не, хлопчик, не завезли». Только тут: «По каким целям работали? — По террористическим. — А что это было? — Деревня. — Не, хлопцы, не то...»
— Участвует ли Россия в ближневосточном конфликте?
— Нет.
— Точно?
— Абсолютно. Мы там не участвуем. Мы осуществляем спецоперацию по стабилизации. Совершенно другого характера. В другом месте. И вообще, вы что, на сторону террористов встаёте?
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Китай призвал к немедленному прекращению военных действий на Ближнем Востоке». Жена хмыкает и, не отрываясь от своего борща, говорит:
— Ну да, конечно. Прямо как ты вчера.
— Как это — как я? — спрашиваю.
— А так. Вчера ты призывал сына к немедленному прекращению военных действий в ванной, когда он там с кораблями воевал. Хотя сам полчаса до этого в телефоне в «Танки» резался, а когда я тебе сказала «хватит», ты только буркнул: «Сейчас, я тут на дипломатических переговорах, стратегию выстраиваю».
Она ставит тарелку передо мной.
— Вот и вся ваша международная политика. Призываешь других к миру, пока сам в тихой гавани не отсидишься. Ешь, великий миротворец.
Ну вот, опять. Сижу, смотрю новости. В Севастополе, говорят, задержали одного деятеля, который против нашего военного что-то задумал. Теракт, одним словом. Ну, задержали и задержали, работа у ФСБ такая. Но меня, как всегда, детали добивают.
Представляю картину. Приезжает этот стратег в город, где у каждого второго дед — адмирал, тесть — мичман, а сосед по гаражу — отставной боцман, который до сих пор от скуки веревки узлами вяжет. Начинает он, значит, вокруг штаба похаживать, насупив брови, в телефоне что-то тыкать.
А его уже с утра бабка Валя из пятого подъезда в прицеле своего бинокля «для птичек» держит. Позвонила дочери: «Зин, тут у нас новый. Ходит, на здание смотрит, а сам в кроссовках. Подозрительный». Дочь — жена матроса-срочника. Тут же эстафету подхватила: «Сереж, там у вас около КПП мужик не местный крутится? Нет? Ну так глянь, мама волнуется».
К обеду про него уже вся улица знала, что «мужик со спортивной сумкой, а лицо неоткрытое». К семи вечера его, бедолагу, пока он с соседом дядей Васей, тем самым боцманом, спор про то, чей флот в 45-м город брал, пытался завязать, уже и взяли. Дядя Вася, кстати, пока того ждал, на совдеповской бечёвке такой узел навязал, что тот и пикнуть не успел.
Мораль проста, друзья. Не затевайте диверсий в городе, где лучшая контрразведка — это пенсионеры на лавочке с тотальным недоверием ко всему, что не в тельняшке. Их не обманешь. Они ещё при Союзе более хитрых курьеров из-за бугра сдавали — просто за то, что те жвачку не ту жвали.
Выступает иранский посол на каком-то умном форуме. Говорит красиво: «Господа! Будущее мира принадлежит не тем, у кого доллары или авианосцы. Будущее – за теми, у кого правильные духовные ценности! За нами!» Зал задумчиво молчит. А какой-то наш делегат, мужик с бородой лопатой, не выдерживает и шепчет соседу так, что ползала слышит: «Ну да. Особенно светлое будущее. При правильных-то духовных ценностях и сорокапроцентной инфляции. Сидят на бензиновой бочке, а мечтают о духовном лидерстве. Это как в сортире с золотым унитазом: сидишь на троне, а будущее всё равно в трубу уходит. В прямом смысле». Посол покраснел, закашлялся. А будущее, оно, блин, как всегда, где-то посередине застряло.
Сидят учёные, бьются над проблемой. Вся цивилизация не спит, аптеки снотворным завалены, народ на ортопедических матрасах миллиарды просаживает. А эти, из Шаньдунского университета, взяли да и проанализировали. Не какие-то там мозговые волны, а то, что люди жрут перед сном. И выдали миру гениальную мысль: хочешь выспаться — сделай ногам холодно. Всё. Никакой йоги, никаких медитаций. Высунул пятки из-под одеяла — и порядок. Веками человечество искало сложные решения, а оно, блин, вот оно, в ногах лежало. Прямо философия какая-то: все глобальные проблемы решаются на самом нижнем, приземлённом уровне. Главное — не перестараться, а то вместо здорового сна получишь гроб.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор так смачно вещает: «Российский танкер-гигант дрейфует в районе итальянского острова Лампедуза». Я ей говорю:
— Ну вот, представляешь? Тысячи тонн, стальная махина, символ экспортной мощи. А сейчас он там болтается, как последний курортник, который на экскурсию опоздал.
Жена, не отрываясь от своего айпада, буркнула:
— Ничего не понимаю. Ты мне в прошлом году, когда я на море загорала, три часа объяснял, что «дрейф» — это когда тебя несёт не туда, куда ты планировал, по независящим от тебя обстоятельствам. А теперь этот твой танкер — «дрейфует». Так, может, он не дрейфует, а просто... решил? Может, у него тоже план сменился?
Я молчу. Она добавляет, уже глядя на меня:
— И кстати, если он такой беспомощный, почему у итальянцев в репортаже паника? Боятся, что он сейчас к их берегу прибьётся и попросит политического убежища, пока его двигатель чинят? Или апельсиновый сок в долларах?
После этого я просто выключил телевизор. Потому что когда твоя жена логикой тебя с ног сбивает — это уже не новости, это личная геополитика.
Вчера в центре Москвы пожарные героически тушили горящую вышку сотовой связи. Огнеборцы, заливая пеной антенны, невольно устроили горожанам краткий, но волшебный социальный эксперимент. В радиусе километра люди, внезапно лишённые интернета и звонков, вынырнули из своих телефонов, как дайверы на поверхность. Они огляделись по сторонам, увидели других таких же растерянных и на мгновение задумались. Кто-то даже попытался заговорить с соседом в очереди за кофе, но, не найдя в голове подходящего мема для вербального общения, просто смущённо крякнул. Спасатели, ликвидировав угрозу ЧС, невольно создали другую — ситуацию живого, неопосредованного гаджетами взаимодействия. К счастью, связь быстро восстановили, и всё вернулось на круги своя: люди снова уткнулись в экраны, тихо благодаря в душе МЧС за спасение от этого кошмара.
Министр финансов рапортует: на вкладах у россиян лежит 60 триллионов. Это не сбережения. Это деньги, которые мы от греха подальше прячем от самих себя до получки.
МАГАТЭ сообщило, что удар по АЭС «Бушер» разрушил «сооружение возле реактора». В воскресенье мама позвонила узнать, как дела. Я ответила: «Всё в порядке, просто произошло незначительное разрушение сооружения возле дивана». Она так и не поняла, что я три дня не мыла посуду.
Метеорологи выдали москвичам прогноз на неделю. Одна фраза: «Ожидаются осадки». Я восхищён. Это высшая форма интеллектуального труда — за наши деньги сделать самую короткую и бессмысленную сводку. Браво, ребята. Вы — гении ёрничества.
Вчера жена, изучая новости, сокрушённо вздохнула: «Вьетнам, крупный производитель нефти, вынужден обнулять пошлины на импортное топливо, чтобы стабилизировать свой внутренний рынок. Абсурд!»
Я, не отрываясь от попытки собрать шкаф по инструкции, где все детали нарисованы одной сплошной линией, кивнул:
— Ну да. Как если бы пекарь, чтобы накормить семью, бежал за хлебом к соседу.
Она посмотрела на меня, потом на разбросанные по полу полки и дверцы, которые я уже два часа пытался «стабилизировать» во внутреннем пространстве шкафа.
— Ты знаешь, — сказала она задумчиво, — я начинаю понимать вьетнамское правительство. Иногда, чтобы навести порядок в собственном хозяйстве, приходится срочно импортировать мужа с руками из соседней квартиры. Я позвонила дяде Коле. Он будет через полчаса.
И вот сижу я, «крупный производитель» беспорядка, с обнулённой ставкой своего авторитета, и наблюдаю, как внутренний рынок нашей спальни наконец приходит в стабильное состояние под чутким руководством импортного специалиста. Ирония судьбы в том, что дядя Коля — слесарь.
Решила разобрать антресоль. С энтузиазмом вывалила всё на пол. Теперь сижу посреди этого хаоса и думаю: «И зачем, блин, я это сделала?» А потом включаю новости и чувствую странное родство со всем миром.
Минпросвещения разработало 40 программ по языкам народов России. Теперь каждый школьник, не знающий английского, сможет блеснуть познаниями мансийского языка на олимпиаде, до которой надо добраться на оленях. Если, конечно, в его школе есть учитель, интернет и стены.
Читаю я эту статью, где учёные с каменными лицами заявляют: «Между кофе и сном должно пройти минимум девять часов». И понимаю, что моя жизнь — это сплошное нарушение. У меня между кофе и сном обычно проходит ровно столько, сколько нужно, чтобы донести чашку до рта. Я, блин, как тот подопытный кролик, который только и ждёт, когда лаборант отвернётся, чтобы вколоть себе двойной эспрессо в вену в десять вечера. А эти ребята в белых халатах смотрят на мои метания по квартире в три ночи и кивают: «Да-да, кофеин выводится восемь часов. А чувство экзистенциального ужаса от того, что завтра на работу, — на всю жизнь». Они не понимают главного: этот вечерний кофе — не про бодрость. Это ритуал. Последний акт свободы в дне, который тебя уже поимел. Это твой тихий, горький бунт против утра. И если его пить строго по графику, в 14:17, то какой же это, к чёрту, бунт? Это уже работа на кофе.
Сидим с бабой Нюрой на лавочке, обсуждаем, как её кабачки опять слизняки одолели. Вдруг — гул, хлопок, и на краю картофельного поля с шипением шлёпается какая-то обгорелая железяка с пропеллером.
Баба Нюра смотрит на это минут пять, ковыряя в зубах семечкой. Потом вздыхает:
— Ну что ж. Опять эти ваши инновации. В прошлом году агроном с дроном приезжал — тоже только шум был. А толку?
Подходит, пинает обломок носком тапка.
— И куда это, Наташ, теперь девать? На металлолом сдавать — далеко тащить. Может, в компост? Или как пугало воткнуть? Только вид-то, блин, потрёпанный... Совсем уже за нас не считают, что ли — хлам сбрасывают, где попало. У меня тут свекла всходить начала!
