И вновь двадцать семь голосов слились в хоре, как монахи в вечерней молитве. Они призвали птиц не летать в грозу. А птицы, знаете ли, уже давно сидели на земле, смотрели на эти ракеты-молнии и тихо матерились на своём птичьем языке.
После того как жена, отвечая на мой вопрос о сгоревшем ужине, запустила в меня сковородкой, я собрал экстренный семейный совет и предложил разработать стратегию нашего будущего, в котором все члены семьи без исключения признают моё право на существование и безопасность.
Сижу, значит, смотрю новости. Дикторша такая серьёзная, с подведёнными глазками: «Боевики «Хезболлы» заявили об успешном обстреле израильской системы ПВО «Железный купол»». Я чаем попёрхиваюсь. Звоню Ваське, прапорщику запаса.
— Вась, ты слышал? Они «Железный купол» обстреляли!
— Ну и? — хрипит он в трубку, слышно, селёдкой закусывает.
— Как «ну и»? Это же система ПРОТИВОРАКЕТНАЯ! Её задача — ракеты сбивать! Это как если бы вор в отчёте начальству написал: «Успешно выполнил задание по вскрытию сейфа. Нанесён мощный удар ломом по дверце. Дверца выдержала. Задание выполнено блестяще».
Васька молчит, жуёт. Потом говорит:
— А хуле? Отчёт-то красивый. «Обстреляли объект». А то, что объект для этого и создан, чтоб его обстреливали, — это уже детали. Главное — галочку поставить. У нас на складе так же: «Проведены работы по борьбе с крысами. Коту Ваське выдана дополнительная пайка». А кот Васька три года как сдох. Зато работа кипит!
Бросил трубку. Сижу, думаю. А ведь прапорщик прав. Скоро отчитаются: «Успешно атаковали танк. Танк остался цел. Личный состав не пострадал. Победа за нами». И все довольны.
Силы ПВО героически сбили восемь дронов. А силы ЖКХ героически ищут, куда девать восемь тонн хлама, разбросанного по трём районам.
Сидим с напарником Сашкой на Байконуре, пьём чай из старого замызганного термоса. Читаю ему свежую сводку: «Прогресс» уже к переходному отсеку причалил, а головной обтекатель, понимаешь, накатку только 13-го планируют.
Сашка хмыкает, закуривает:
— Ну, логично. Ты ж на «Жигулях» никогда не ездил? У нас в гаражном кооперативе так же. Сосед Витя, он же «Витя-Молоток», свою «девятку» до сих пор так собирает. В прошлую субботу на кольцевую выехал — капот на верёвочке привязан, фара одна, а дворники новые, блестящие, уже стоят. Говорит: «Аэродинамику улучшаю!». Его остановили, конечно.
— И что? — спрашиваю.
— Да ничего. Состыковался он с гаишником успешно, а вот документы позже, на следующей неделе, «планирует предоставить». Главное — стыковка прошла, а крылья и капот — дело наживное. Так что наш «Прогресс» — он просто парень с нашего района. Сначала ввяжется в дело, а потом думает, как к нему подступиться.
Сидим с женой за ужином. Внезапно слышу из детской оглушительный грохот, будто шкаф с Лего рухнул. Жена продолжает невозмутимо есть суп. Я говорю: «Там, кажется, артобстрел начался. Наши границы нарушены». Она, не отрываясь от тарелки: «Власти квартиры не имеют отношения к беспорядкам на отдельно взятой территории. Это стихийное бедствие местного значения». «Но там твой сын!» — пытаюсь апеллировать. «Мой? — поднимает на меня бровь. — А кто ему вчера сказал, что из стаканчика йогурта можно сделать непотопляемый авианосец? Это партизанское движение. И возглавляет его внешний консультант». Я замолкаю. Дипломатия — не моя сильная сторона. Особенно когда главнокомандующий явно права.
Победили Иорданию. Три — ноль. Граждане, я понимаю вашу радость. Но это всё равно что выиграть у бабушки в подъезде в шашки. У неё глаукома, а у вас — молодёжная сборная. Вот и вся геополитика.
Сидим мы с Саньком, смотрим новости. Там адмирал американский, весь в орденах, лицо суровое, как у того актёра, который всегда играет генералов. Объявляет: «Начинаем новую фазу военной операции против Ирана!»
Мы с Саньком замираем. Ну всё, думаем, сейчас он скажет про «неизбежное возмездие», про «тьму кромешную» начнёт нести, стратегические бомбардировщики поднимут…
А он поправляет микрофон и таким деловым, офисным тоном заявляет: «Цель фазы — планомерное уничтожение промышленных мощностей по производству баллистических ракет».
Тишина в студии. Санёк на меня смотрит, я на Санька.
— Это как? — спрашиваю я телевизор. — Это они войну объявили или техосмотр с элементами подрыва?
— Да они, — хмыкает Санёк, доедая бутерброд, — просто формулировку для отчётности придумали. «Фаза первая, кодовое название «Снос самостроя». Потом будет фаза вторая — «Утилизация контрафакта». А третья — «Акт выполненных работ по демонтажу». И всё, Ирана нет, а у Пентагона все документы в порядке.
Пишу я как-то статью для женского журнала. Тема – «Отношение современной женщины к браку, детям и карьере». Сижу, вдохновляюсь, вспоминаю свой богатый опыт. Ну, опыт – это громко сказано. Скорее, богатый архив переписок в Tinder и три провальных свидания за год.
И вот рождается заголовок – огонь, просто библия одинокой души: «Раскрыто истинное отношение к семье и свободе успешной горожанки». Написала его, и накатил такой прилив гордости. Сейчас все прочтут и поймут всю глубину моей противоречивой натуры!
А потом открываю сам текст. А там, под этим громким заголовком, всего три строчки:
«К семье: сложно.
К свободе: страшно.
К ужину: что в холодильнике?»
Вот и вся журналистика. Кликнешь на заголовок про раскрытие вселенских тайн, а внутри – просто мой обычный пятничный вечер.
Прочитала новость о реставрации храма Живоначальной Троицы. «Восстановили кирпичную кладку, цоколь, декор...» Звучит как отчёт управляющей компании после ремонта в моём подъезде. Только у нас крест на фасаде не золотят, а граффити «Здесь был Вова» закрашивают.
Встречаю тут подругу, вся в слезах. Говорит, муж ушёл к другой, унёс последнюю надежду на счастье. А я ей: «Детка, расслабься. У нас тут целый замминистра девять миллиардов надежды украл. Твой-то хоть оставил тебе микроволновку и самоуважение».
Сидят два прапорщика. Один говорит: «Слышал, нашу «Почту России» спасать будут». Второй хмыкает: «Ну, наконец-то. А то я свою посылку из 2019 года уже почти дождался». Первый отвечает: «Дурик, они не посылку спасать будут, а контору, которая её потеряла. Это как спасать маньяка, чтобы он нашёл свою последнюю жертву».
В градоначальстве спортивном, под предводительством генерала от статистики Трахтенберга, случилась реформа небывалая. Возжелал генерал, дабы посещаемость на играх в ледяной мяч возросла, и повелел считать её не по головам, а по входам. «Ежели мужик, — изрёк он, — за один вечер в сортир пять раз сбегает, то это и есть пять посещений! Такова прогрессивная методология!» И вот отчитались подчинённые о рекорде: мол, пять миллионов семьсот тысяч душ набрали. Народ же, прочитав в газетах, лишь чесал затылок: «И впрямь, братцы, рекорд. Я в прошлую субботу одного такого рекордсмена в очереди за пивом семь раз видел. Чистая правда». А градоначальство тем временем уже новую реформу затеяло: считать в статистике не только живых, но и портреты предков на билетах, ежели оные принесёшь. Ибо прогресс неумолим.
Власти блокируют Telegram, а он сам за три дня заблокировал каналов больше, чем они все за год. Так и живём: снаружи — борьба с ветряными мельницами, а внутри — настоящая, плановая, производственная травля.
Сидим с соседом Васей на лавочке, читаем новости. «Смотри-ка, — говорю, — Иран сверхтяжёлые ракеты применил. Пишут, последствия катастрофические».
Вася хмыкает, достаёт телефон: «Дай-ка я своему брату в Ашкелоне позвоню... Алё, Миша! Ты как там, живой? Что?.. Да я новости смотрю, тут у них апокалипсис... Ага... Так... Понял. Держись».
Вешает трубку, смотрит на меня.
— Ну и?
— Да говорит, спал как убитый. Проснулся от того, что кот с подоконника спрыгнул, вазу разбил. Вот и все последствия. «Катастрофические», блин. Наши бабушки в огороде картошку тягают, страшнее бывает.
Пентагон доложил об успешном применении новой ракеты стоимостью 15 миллионов долларов. Она пробила 30 метров армированного бетона, чтобы к чертям разнести ангар с садовыми тачками. КПД — как у снайпера, стреляющего из гаубицы по мухе на стене.
Жена смотрит новости про смог в посёлке Заветы Ильича и говорит: «Ну вот, Ленин-то вечно живой, а мы-то в этом смраде — вечно кашляющие». Добавляет, глядя на мой диванный протест: «И вечно лежачий, кстати».
У меня есть сосед, Сергей Петрович. У него в гараже — три «КамАЗа», снегоуборочная машина, квадроцикл и, кажется, списанный БТР на запчасти. Вчера встречаю его у подъезда, а он такой хмурый, весь в мыслях. Спрашиваю: «Что случилось-то?» Он вздыхает: «Да вот, Петрович с первого подъезда себе новую газонокосилку купил, бензиновую, мощную. Теперь мне, понимаешь, надо срочно мотобур докупать. А то дисбаланс сил». Стою я, смотрю на его гараж, который техники на полрайона вмещает, и на Петровича, который травинки у своего балкона подстригает. И думаю: вот так и живём. У кого-то в арсенале тысяча боеголовок, а он, блядь, переживает, что у французов на две ракеты больше стало. «Требует возрастающего внимания», — говорит. Да просто завидно, что у других игрушки появились.
И вот он, посланец, стоит на возвышении, озарённый софитами, как древний оракул у трещины в земле. Он говорит о диалоге, о мостах, о тонких нитях понимания, протянутых через океан взаимных претензий. Каждое его слово — это тщательно отполированный камень, уложенный в стену. Стену из смыслов, за которой, собственно, и происходит всё самое интересное. Он сообщает, что контакты интенсивны, плодотворны и ведутся на всех уровнях. Это звучит как священный гимн самой Процедуре. А когда жадные до сути журналисты спрашивают: «А что, собственно, сказали?», он, не моргнув глазом, произносит мантру: «Это закрытая часть переговоров». И в этот миг понимаешь всю глубину замысла: главный продукт дипломатии — не мир, не договор, а величественный, благостный и абсолютно непроницаемый для посторонних **информационный вакуум**. В нём так удобно медитировать на тему собственной значимости.
Сидит Тимур Иванов в камере СИЗО, читает повестку из военкомата. Адвокат, весь в пафосе, докладывает: «Тимур Юрьевич, подали иск! Оспариваем призыв как незаконный! Нарушена процедура!» Иванов костяшками по столу стучит: «Какая, нахуй, процедура? Ты мне лучше скажи, в чём логика? Я, условно, миллиарды армейские осваивал. А теперь меня, блядь, как рядового Шарапова, в окопы? Это нелогично! Я ж контрактник!» Адвокат бледнеет: «Какой контракт?» Иванов хмыкает: «Ну, контракт на особо крупное хищение. Я свою службу уже отбываю. А они мне — вторую, срочную, подсовывают. Это двойное налогообложение, ебать! Судья, я надеюсь, человек адекватный, не дурак — он всё поймёт». Судья, к слову, иск отклонил. Видимо, тоже логику ищет.
