Мой друг Витя — мастер «медвежьих услуг». Решил помочь соседу сверху с ремонтом: «Я тебе, Петрович, ванну эмалью обновлю, дёшево и сердито!» Купил какую-то кислотную хрень в гараже, намазал. Наутро ванна выглядела как решето, а капли, просочившись, залили новую кухню Петровича снизу. Приходит Витя, смотрит на этот трёхэтажный потоп и с искренним удивлением говорит: «Ну ты ж сам хотел обновить сантехнику! Вот я тебе и создал мотивацию, чтобы ты не расслаблялся». Стоит, довольный, будто мир спас. И тут я понял, откуда у некоторых государств такая фирменная манера «помогать» союзникам: сначала сами создадут тебе проблему размером с Персидский залив, а потом предложат свою же защиту от неё — всего за триллион долларов и пару военных баз. Гениально, блять. Просто бизнес-план Вити, только в масштабах планеты.
В уездном городе Усть-Сысольске случилось происшествие, достойное внесения в летопись уездных происшествий: заблудилась в таёжных дебрях, по случаю культурного просвещения, целая артель путешественников. Градоначальник, человек реформаторского склада, немедля предписал: найти! И чтобы непременно с отчётом о благополучном исходе, ибо статистика, как известно, есть наука точная и любит цифры положительные.
Спустя трое суток усердных поисков отряд под началом пристава Трахтенберга явился с докладом. Лик градоначальника озарился светом административного торжества.
– Ну что, сыскали?
– Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал пристав, сверкая пуговицами. – Трёх человек из пропавшей тургруппы отыскали. Задание выполнено.
– И живых? – уточнил градоначальник, уже мысленно составляя хвалебное донесение в губернию.
– На сей счёт, ваше превосходительство, – не смущаясь, продолжил Трахтенберг, – надлежит добавить, что двое из них мертвы. Но третий-с, третий найден! И тем самым цифра в три единицы, предписанная отчётом, достигнута в полном соответствии с резолюцией.
Градоначальник задумался, почесал затылок, а потом лицо его прояснилось.
– Истинно так! – изрёк он. – Главное – отчётность в порядке. А что до мёртвых… народ он тёмный, в тайге без присмотра начальства – чего доброго, набедокурит. Двоих – к ответу, а третий, живой, пусть послужит примером успешности казённых мероприятий. Запишите: операция завершена благополучно.
Власть, как мудрый учитель, даёт нам два месяца на осознание грехов. Чтобы мы, отложив вейп и стакан, успели понять всю поэзию последней затяжки и философию прощального бодуна.
— Товарищ майор, вас в ресторан не пускают — галстука нет. — А я, блядь, требую, чтобы санстанция проверила у них холодильники!
Продавали данные граждан. Зарабатывали. А потом пришла большая платформа и стёрла их самих. Вот и поговорили.
Читаю новость: глава компании, которая делает робособак, заявил, что гуманоидные роботы бесполезны — чай даже заварить не могут. Сравнил их развитие с десятилетним ребёнком. Сижу, смотрю на свой «умный» чайник, который третью неделю игнорирует голосовые команды и требует подключения к несуществующей сети «MyPerfectHome_WiFi_5G». И понимаю всю глубину иронии. Человечество бьётся над созданием искусственного интеллекта, который сможет принести ему чашку чая, а я, живой человек с двумя высшими образованиями, уже пятнадцать минут не могу объяснить обычному пластиковому кувшину, что значит «включись». Десятилетний ребёнок? Да мой тостер умнее! По крайней мере, он просто поджаривает хлеб, а не строит из себя Скайнета.
Жена, вернувшись из салона, заявила: «Мой новый маникюр уже принёс в этот дом красоту и гармонию». Я посмотрел на её ногти, потом на немытую посуду. Так вот как футболисты радуют болельщиков — одним фактом своего присутствия.
Сидим с Витьком, смотрим Лигу чемпионов. Наши вратари просто боги: Сафонов в ПСЖ — стена, Хайкин в «Будё-Глимте» — непробиваемый. Витьк, набрав градуса, утирает слезу умиления:
— Вот они, русские парни, рвут и мечут! Гордость!
— Витьк, — говорю, — они же за французов и норвежцев играют. И вышибают из турнира всех подряд, включая потенциально наших.
Витьк задумался, выпил, хлопнул стакан об стол.
— А ты думал, как иначе? Это ж высший пилотаж! Чтобы наша вратарская школа блистала, ей нужно... уехать. И бить всех. Это как... стратегический патриотизм! Наши ребята там, на самом верху, охраняют... э-э-э... наш футбольный престиж! Пусть и со стороны ворот условного «Будё-Глимта».
Я молчу. Логика железная. Получается, чем лучше наши играют против всех, тем мы, сидя тут на диване, круче. Гениально. Осталось только объяснить это тем, кого они в этих воротах пропускать не собираются.
И вновь человеческий дух, этот вечный Сизиф в белом халате, катит в гору свой камень. На сей раз — под скромной литерой BCD-225. «Основная задача первой фазы, — вещают с холодной честностью жрецы из Biocad, — оценить безопасность и переносимость». То есть понять: не убьёт ли сей дивный эликсир надежды того, кому он призван подарить жизнь? Мы строим храм, начиная с проверки, не рухнет ли потолок на головы прихожан. Мы дарим зонт, предварительно удостоверившись, что его спица не выколет глаз. В этом есть древняя, почти библейская мудрость: прежде чем исцелить, убедись, что не прикончишь. Это как если принести в мастерскую новейшее противоугонное чудо, а первым делом услышать от мастера, щупающего прибор с опаской: «А оно, батенька, саму тачку-то в щепки не разнесёт?» И ты стоишь, держа в руках сияющий плод прогресса, и понимаешь, что все пути познания, от наскальных рисунков до генной инженерии, начинаются с одного простого вопроса: «А мы, собственно, выживем после этого?»
Прилетела я в один европейский город, дышать — невозможно. Пахнет не романтикой старины, а, извините, конкретно общественным туалетом после субботы. Ну, я, как честный блогер, и пишу: «Друзья, тут красиво, но воняет мочой. Администрация, примите меры».
Мне, наивной, казалось, логика простая: указал на проблему — её начнут решать. Ан нет. Местные жители, вместо того чтобы скандалить с коммунальщиками, объявили мне джихад в личных сообщениях. «Как ты смеешь оскорблять наш город?», «Мы тебя найдём и замочим в этом самом фонтане!», «Ты просто не умеешь чувствовать аутентичный запах истории!».
Сижу, читаю эти угрозы и понимаю: для них вонь — это не досадная деталь, а священная корова, часть бренда. Критикуешь запах — покушаешься на идентичность. Лучше уж задыхаться в патриотическом зловонии, чем признать, что пора бы канализацию подлатать.
Командование срочно собрало брифинг. Генерал, сияя, как новенький «Искандер», заявил: «Вчера нашими высокоточными средствами была обнаружена и накрыта пламенем возмездия одна пусковая установка HIMARS!». Зал взорвался аплодисментами. В этот момент адъютант осторожно просунул голову в дверь: «Товарищ генерал, извините... Только что пришло сообщение... Эта, ну, "накрытая" установка... она опять... гм... отправила два наших склада в стратосферу». В зале воцарилась тишина, которую нарушил только тихий голос с заднего ряда: «А можно её ещё разок накрыть? Для надёжности. А то, блин, она как-то неправильно накрылась».
Моя жена прочитала новости про «цунами последствий от неверных решений в энергетике» и задумалась. А потом говорит:
— Представляешь, это как когда ты зимой, чтобы сэкономить на отоплении, заклеил все щели в окнах, а потом включил газовую плиту, чтобы греть чайник.
— Ну? — спрашиваю.
— Ну, экономия на отоплении есть. А потом ты задыхаешься в этой консервной банке, открываешь окно нараспашку, и вся экономия, вместе со здоровьем, вылетает на ветер. Это и есть домашнее цунами последствий.
Я молчу. Она смотрит на меня пристально.
— Кстати, а ты почему такой бледный?
— Да так, — говорю, — вспомнил, как вчера, пока ты у родителей была, я балкон утеплял... герметиком. А суп на плите забыл.
Она вздохнула и пошла к окну.
— Значит, так. Или мы сейчас проветриваем, или через пятнадцать минут сюда приедут европейские чиновники изучать, как создавать локальные климатические катастрофы в отдельно взятой квартире.
Мой друг Коля — мастер по созданию себе репутации инсайдера. Встречаемся как-то, а он с умным видом так, бокалом покручивает: «Я, брат, знаю трёх конкретных мужиков, которые могут возглавить наш гаражный кооператив после Петровича». Все, конечно, встрепенулись: «Серьёзно? Кто?» Коля загадочно улыбается: «Раскрывать не могу. Но кандидатуры — огонь». Мы его неделю пилили, звонили, в соцсетях писали. В конце концов он сдался и выдал: «Ну... Во-первых, я. Во-вторых, опять же я. А в-третьих... Вы не поверите — снова ваш покорный слуга». Оказалось, его план по захвату власти состоял в том, чтобы всем внушить, будто у него уже есть команда. Гениально. Ждём, когда Трамп назовёт своих «трёх кандидатов» и окажется, что это он, его отражение в зеркале и его твиттер-аккаунт.
В Липецке завершили поисковые работы после обрушения крыши. Искали всё: людей, документы, совесть руководства. Нашли только гаечный ключ и диплом «Предприятие года-2023». Ключ, кстати, ржавый.
Три государства, которые на карте одним пальцем прикроешь, объявили о закрытии воздушного пространства. Весь мир замер в ожидании: а как же теперь летать? Да никак. Обходите, граждане, стороной. Территория — с носовой платок, а амбиции — такие, что «Боинг» развернуться не сможет.
Mitsubishi зарегистрировал у нас товарные знаки. Это как уйти из дома, хлопнув дверью, но предварительно врезать в неё новую табличку с фамилией — на всякий пожарный случай, вдруг когда-нибудь вернёшься и надо будет сразу понять, чьё это говно.
Сижу с редактором, он мне новость скидывает: «Умер турецкий историк Ильбер Ортайлы». Читаю. «Ему было 78 лет». Жду. Задумчиво жую печеньку.
— И? — спрашиваю.
— Что «и»? Всё.
— Всё? Мужик всю жизнь смыслы искал, детали, даты, события по полочкам раскладывал. Директором Топкапы был, блин! Дворец-музей! Там каждый горшок — история. А про него самого написали так, будто главное его достижение — не сдохнуть до семидесяти семи.
Редактор хмурится:
— Ну, возраст — это важная деталь.
— Важная! — соглашаюсь. — Ага. Вот представь его коллегам: «Помните Ортайлы? Так вот, он на семьдесят восьмом году жизни прекратил дышать. Соболезнуем». Всё! Точка! Историк, который делал всё, чтобы о других осталась память, сам ушёл в историю одной строчкой. По-моему, это он бы оценил. Как высшую форму профессионального издевательства.
И вот сидит он, наш современный Прометей, в кресле из кожи буйвола, и размышляет о безопасности. Не о той, что между нейтронами и графитовыми кластерами, — с той он на «ты». А о той, прозаической, что между домом и работой. «Примут меры», — говорит он, и слова эти падают в протокол с тихим звоном бюрократического хрусталя. Представляю я эти меры: бронежилет от словоблудия, шлем от падающих с неба директив, инструктаж по избеганию летящих в темноте тезисов. Вечный парадокс: титан, укротивший звездный огонь в бетонных саркофагах, вынужден оглядываться на каждом углу, опасаясь не радиации, а человеческой, слишком человеческой глупости. Будто главная угроза цивилизации — не распад ядра, а распад здравого смысла в головах у прохожих. И самая надёжная защита, которую они могут придумать, — это толстая папка с гербовой печатью, положенная между душой сотрудника и абсурдом бытия.
Он так хотел тайной интриги, что устроил публичный скандал. Теперь его лицо знает вся страна, а жена — особенно. Вот что значит ярко заявить о себе.
Сидим с Джоном в баре Тель-Авива, он уже третий стакан виски залпом осушает. Говорит, дрожащими руками билет в Штаты на коленке теребя:
— Роберт, я всё. Завтра эвакуационный рейс. Тут же, блин, ракеты, протесты, всё горит!
Я ему: так, а куда, собственно, летишь-то?
— В Филадельфию, к сестре!
Я тактично молчу. Он, понимая мой взгляд, отмахивается:
— Да ладно, не начинай! У нас стрельба в школах — это ж статистика, один на миллион! А тут, — он на восток рукой машет, — тут, понимаешь, война! Реальная, блять, война!
Через месяц звонок. Голос у него счастливый:
— Роберт, привет! Я тут в Филадельфии в торговый центр зашел, такой классный! Тишина, спокойствие, только фоновая музыка играет...
Я переспрашиваю: тишина? В торговом центре?
— Ну да, — говорит. — Мы первые пятнадцать минут в гардеробе отсиделись, пока менты стрельбу проверяли. А потом уже по магазинам пошли. Как дома, чёрт возьми! Прям душа отдыхает.
