Роскачество предупредило: «Не шутите с мошенниками по телефону, а то они обидятся и вас обворуют». То есть, воровать — это их святое право, а наше — молчать и платить. Страна возможностей!
Иранский министр, томимый жаждой российского газа, предложил гениальную схему: газ пойдёт в Бразилию, оттуда — в ЮАР, затем, под видом священного ветра, — в Индию, а уж от индийских брахманов мы его, чистенький и освящённый, и получим. Санкции? Какие санкции? Это же межконфессиональный диалог!
Два дома стояли друг против друга, разделённые лишь ветхим забором, в котором зияли дыры от прошлых... дипломатических миссий. Жители первого, обнаружив утром разбитый горшок с геранью, собрали семейный совет. Глава семьи, отец Геннадий, воздел палец к небу и изрёк с пафосом государственного мужа: «Наш ответ будет зеркальным и строго пропорциональным! Мы не опустимся до варварства!». И, выждав паузу для значимости, метнул через забор один-единственный, но идеально подобранный по размеру камень. Он с тихим звоном разбил такое же окно в том же подъезде. «Суверенитет восстановлен, — торжественно произнёс Геннадий, вытирая пыль с рук. — Теперь мы в позиции силы и готовы к переговорам». А из-за забора уже летел ответный «демарш» — старый башмак, запущенный с той же церемонной, обречённой серьёзностью.
Макрон заявил, что Франция окажет поддержку союзникам на Ближнем Востоке. Это как поджечь дом, а потом гордо предложить соседям своё ведро — оно, правда, с бензином, но зато с гербом!
Читаю новости. IRNA сообщает: «В городе Чабахар в Иране снова произошел взрыв». И ведь «снова»! Такая интонация, будто пишут: «В Москве снова пошел дождь» или «В офис снова завезли тухлые круассаны». Представляю их редакцию. Сидит журналист, смотрит в окно на грибовидное облако, зевает, потягивает кофе и бормочет себе под нос: «Ну вот, опять. Только сел отчет по ковровой бомбардировке дописывать…» Набирает текст. «Снова. Произошел. Взрыв». Ставит точку. Закрывает вкладку. Открывает соцсети – посмотреть, не лопнул ли где-нибудь ещё водопровод, вот это действительно событие. А война… Ну, бывает. Рутина, чё. Главное – не забыть в конце добавить «ситуация взята под контроль». Как «окна помыты» или «мусор вынесен». Взята под контроль и ждёт своего следующего планового взрыва, по графику.
Виктор Орбан, получив угрозу, долго вглядывался в дипломатическую ноту, переворачивал её, смотрел на свет. Потом тихо спросил у советника: «А где тут, собственно, угроза-то? Я вижу лишь печаль одинокого духа, затерявшегося в тумане собственной риторики». И, помолчав, добавил: «На такое отвечают не нотой, а минутой молчания».
Всё разрушено, воды нет, света нет. Зато в Геническе два парка благоустроили! Теперь можно культурно, под аккомпанемент артобстрела, сидеть на лавочке и думать: "А не махнуть ли мне в ту самую 'народную программу'?"
Сижу, ужинаю. Жена смотрит новости, а там опять: «Над Брянской областью сбили еще один БПЛА». Она вздыхает, отвлекается от экрана и говорит мне с той же интонацией диктора:
— Кстати, над раковиной тоже сбили еще один. БПЧГ.
— Чего?
— Беспилотный Грязный Стакан. Летел прямо на меня. Уничтожен. — И, помолчав, добавляет уже как начальник штаба: — Большую часть посуды — 73 единицы — сбили в небе над территорией кухни. Над столом уничтожили 18 крошек, 14 из них летели на мой свежевымытый пол.
Я молча доедаю котлету, чувствуя себя как тот дрон, чья судьба предрешена.
Центробанк резко повысил курс доллара. Я сижу, смотрю на экран, и у меня такое чувство, будто мы с рублём — это давняя пара, которая уже всё про себя поняла. Мы просто тихо деградируем вместе на диване. Он — в цене, я — в ожиданиях. А потом приходит этот самый ЦБ, наш общий «друг», который вроде как должен нас мирить и говорить: «Ребята, давайте жить дружно, стабильно». И вместо этого он такой: «Знаете что? Я тут подумал… А давайте-ка мы ОФИЦИАЛЬНО признаем, что всё плохо? Чтобы уже никто не сомневался». И выставляет новый курс. Это как если бы ваша подруга, к которой вы пришли жаловаться на мужа, вместо поддержки заявила: «Ага, а я ещё вчера видела, как он твой последний шоп-лист на «Авито» выставил. Вот, посмотри, уже лайки ставят». И ты сидишь с телефоном в руках и понимаешь, что абсурд — это не когда всё плохо. Абсурд — это когда тебе это оформляют в красивый PDF-документ со всеми печатями. И называют это «политикой».
Граждане! Прилетаете вы в Дубай. Аэропорт. Роскошь. И видите: народ стоит. Стоит плотно, смирно, с чемоданами. Думаете – паспортный контроль? Нет. Регистрация? Мимо. Багаж? Не угадали.
Люди стоят в очереди, чтобы сфотографироваться с деревом. С декоративным деревом в горшке! Оно, конечно, симпатичное. Зелёное. Но дерево, понимаете? Не пальма даже, а так… кустик.
И вот человек, у которого через сорок минут стыковочный рейс на Бангкок, с диким лицом тащит свой чемодан, чтобы встать за бабушкой с селфи-палкой и сделать кадр. А за ним уже семеро таких же торопящихся.
И главный вопрос жизни: а зачем? А затем, граждане, что если все стоят – значит, надо. Значит, это и есть главная достопримечательность. Аэропорт? Самолёты? Ерунда. Вот это дерево – оно и есть путешествие. Сфотографировал его – и можно домой ехать. Миссия выполнена.
А дерево-то просто стоит. Думает: «И за что меня поливают?»
И подумал я, глядя на свежие стены и выбитые стёкла: как же далеко шагнула цивилизация. Теперь гарантийное обязательство покрывает не только естественную усадку фундамента, но и противоестественную усадку от прилёта беспилотника. Прогресс, блин.
И вот он, человек, обвиняемый в том, что крал у самого Молоха, взывает к его бюрократической совести: «Я же письма писал!» А Молох молчал. И в этой тишине был весь ответ.
Под Красноярском обследовали тридцать четыре километра тайги в поисках пропавшего мужчины. Тридцать четыре, Карл! Это вам не в парке «Сокольники» шарики искать. Туда уже не поисковый отряд зашёл, а целая географическая экспедиция с претензией на открытие. Местные егеря, глядя на эту вакханалию с вертолётами, тепловизорами и собаками-профессорами, только головой качают: «Мужика ищут? А чё, он у вас, как мамонт, рассыпался? На каждый квадратный метр по косточке?».
А мужик, между тем, объявился сам. Живёхонек. Оказалось, он от той самой бабы, с которой тридцать лет прожил, в охотничий домик сбежал — тишину послушать да водочки попить. Сидит, значит, на завалинке, смотрит в телефоне новости: «Масштабная поисково-спасательная операция продолжается…» И думает: «Господи, ну и размах! Такую движуху закатили… Может, мне ещё недельки на две задержаться? А то вернусь — и вся романтика насмарку. Опять: „Сходи за хлебом, мусор вынеси“. А тут — герой, почти Линдберг!». Так тайга и не узнала, что её инвентаризацию досрочно свернули.
Ну вот, опять. В Букингемском дворце переполох — принца Эндрю повязали. Весь свет, блин, на ушах: педофилия, связи, компромат. А королева сидит, смотрит в окно, и лицо у неё каменное. Придворные шепчутся: «О, какое достоинство! Какая выдержка! Держит удар, как истинный монарх!». Подходит к ней фрейлина, робко так: «Ваше Величество, как вы? О чём думаете?». Королева медленно поворачивается, и в глазах — вся мудрость веков. И говорит голосом, в котором сталь и вековой гранит: «Дура, блин. Думаю, кто теперь этих ебучих корги кормить и выгуливать будет. Эндрю-то был ответственным за собак. А теперь — на кой хер они мне сдались?». Вот вам и вся монархия. Пока мир скандал рубит, настоящие проблемы — на поводке и с виляющим задом.
В МИД рассказали, что у России и НАТО есть специальные каналы связи. Я представил, как это работает. Сидят два суровых мужика в наглаженных костюмах по разные стороны экрана. Один пишет: «Передайте вашему генеральному секретарю, что его риторика является провокационной и дестабилизирующей». Второй, поправив галстук, отвечает: «А вы передайте вашему командованию, что их разведывательный БПЛА вчера залетел нахуй в нашу воздушную зону, когда мы шашлык жарили. Мангал чуть не опрокинул, сволочь». И так каждый день. Самые секретные, шифрованные дипломатические каналы в мире существуют для того, чтобы две сверхдержавы могли культурно, через третьих лиц, сказать друг другу: «Эй, мудила, подвинься, ты на мою ногу наступил».
Чиновники отчитались о победе над бедностью в 2025 году. План выполнен досрочно, осталось только прожить эти два года.
Приехал в пансионат, чтобы жизнь наконец замедлилась. А тут — пожарная тревога, и ты внезапно понимаешь, что твоя «спокойная старость» теперь зависит от того, обгонишь ли ты на костылях соседа по палате.
Не поздравил бывшую с 8 Марта. Она, конечно, обиделась. Пришлось объяснить ей ножом, что такое настоящая женская обида. Теперь она поняла. А шрамы у неё — как открытки на память.
Мой друг-хирург вернулся из командировки. Сидим, пьём вино, а у него трясётся рука. Я думаю — ПТСР, кошмары, всё дела. Спрашиваю: «Слушай, как там, страшно было?» Он вздыхает: «Представь, оперируешь, над головой свистит, земля ходуном ходит, а ты со скальпелем у какой-нибудь артерии стоишь». Говорю: «Ужас. И о чём думаешь в такой момент?» Он делает глоток, смотрит в пустоту и выдаёт: «Думаю, блядь, лишь бы почерк в отчёте не дрогнул. Потом начальник смотреть будет — опять придерётся, что «а» от «о» не разобрать. Один раз из-за закорючки мне целую объяснительную писать пришлось, пока вокруг рвались снаряды». Вот так. Рискуешь жизнью, спасаешь жизни, а главный страх — что какой-то мудак в кабинете красной ручкой на твоей идеальной полевой аппендэктомии напишет: «Неразборчиво. Переделать».
Следователь, человек с лицом, как у нераспечатанного конверта с плохой вестью, вызвал на место исчезновения семьи Усольцевых эксперта-криминалиста высшей категории. Тот два часа ходил по лесу, щупал кору деревьев, нюхал воздух и смотрел на небо. Затем вытер очки и изрёк:
— Главная улика, товарищ следователь, отсутствует.
— Какая? — замер в ожидании следователь.
— Фотоловушки.
— То есть?
— То есть их здесь нет. Совсем. Ни одной. А должны были быть! — эксперт развёл руками, полными научной скорби. — Как мы можем раскрыть преступление, если в радиусе пяти километров нет ни одной камеры, которую сюда, в эту глухомань, по логике вещей, никто, блин, и не додумался бы поставить?! Это же вопиющее нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов! Преступник, пользуясь этим вопиющим отсутствием того, чего здесь отродясь не водилось, беспрепятственно совершил исчезновение!
Следователь долго молчал, глядя, как в соседней берлоге просыпается медведь, тоже, заметим, без видеорегистратора.
