В граде Глупове учредили новую должность — Истолкователь Очевидностей. Первый же доклад сего мужа потряс умы: «Вода, ваше превосходительство, — мокра! А ежели её лить, то течь будет!» За сие прозрение положили ему тройной оклад и казённую квартиру с текущими, в соответствии с темой доклада, потолками.
Судья, глядя на брачный договор Джигана и Самойловой, вздохнул: «Статья 4.1: „При публичном хейте в инстаграме штраф — 100 тысяч“. Граждане, а где про любовь?» Адвокат пожал плечами: «Любовь была в преамбуле. Её, ваша честь, удалили ещё в прошлом году по взаимному согласию».
Мужик уже мысленно купил новую машину на выигрыш от «Ахмата». А «Локомотив» взял да в последние минуты камбэк совершил. Так и остался он с двумя самыми дорогими в мире билетами на матч — в голове.
В Германии побили рекорд по количеству бездомных детей. Орднунг, блин. Теперь каждый маленький бродяга получит сертификат соответствия и индивидуальный штрихкод для учёта в общей системе.
Сижу, смотрю новости про суд над пособниками по делу о «Крокус Сити Холле». Приговоры суровые, пожизненные, всё как положено. И такая гордость берёт за нашу систему правосудия, честно. Справедливость восторжествовала! Нашёл-таки, гад, своего оператора, который SIM-карты им покупал. И водителя, который за углом ждал. И того, кто сумки носил. Нашёл, установил, покарал. Прямо детектив какой-то, Шерлок Холмс, блять, в мантии. А заказчика? Ну, главного-то? А его как бы и нет. Он как призрак. Он вне поля зрения нашего беспристрастного суда. Получается, мы судим не терроризм, а плохо организованную логистику. «Вина доказана: не проконтролировал расход бензина по путевым листам и способствовал». Вот и вся наша борьба. Поймали шестёрку, которая даже не знала, в какой спектакль её взяли статистами. А режиссёры — они же в другом театре. На гастролях.
Жизнь, товарищи, она такая штука, что даже война теперь идёт по регламенту. Раньше что было? Вражеская столица, ночь, тишина, и вдруг — р-раз! Сюрприз, так сказать. А теперь? Теперь цивилизация. Тебе сначала приходит уведомление. «Уважаемый житель района Башура! Информируем вас, что с 14:00 до 17:00 по вашему местному времени в вашем квартале будут проводиться работы высокой интенсивности по демонтажу конструкций. Рекомендуем временно покинуть жилище во избежание неудобств. Приносим извинения за возможные неудобства». И подпись: «С уважением, ВВС». Ну, человек читает и думает: «Ага, опять водопроводчики, что ли? Или асфальт кладут? Надо тёще позвонить, предупредить, чтобы она окна не открывала, пыль будет». А это, оказывается, не пыль будет, а «демонтаж конструкций» твоего дома вместе с тобой. Прогресс! Враг теперь не просто враг, он — партнёр, который заблаговременно информирует о графике работ. Только вот партнёр этот, сволочь, работы планирует одноразовые.
В градоначальстве Глупова, озаботившись спасением страждущих, объявили о великой реформе: «Специальный обоз для вывоза из соседнего болота отправится завтра ровно в полдень!» Народ, томимый вопросами «кто?», «куда?» и «на каких правах?», три дня толпился у ворот. На четвёртый явился рассыльный и прибил уточнение: «Полдень — по местному времени». Все вздохнули с облегчением: главное-то известно.
Повёл я жену на высокое искусство. Спектакль ко Дню защитника Отечества, Винер, Эйфман, вся эта богема. Сидим, ждём, когда нам покажут русскую военную мощь в хореографии. Выходят богатыри, выходят солдаты, выходят какие-то аллегорические фигуры с космическими мечами... В общем, красиво. Жена уже шепчет: «Интересно, чем кончится?» А чем кончилось-то? Кончилось тем, что в финале первого акта на сцену выползает детский хор, мал мала меньше, и главный такой, с бантиком, говорит: «А теперь, дорогие зрители, давайте все вместе!» И заиграл гимн. Я сижу, уткнувшись в программу, делая вид, что не слышу. А жена меня локтем: «Вставай, все встали!» Пришлось подняться. И вот стоит весь зал, полторы тысячи человек в пальто и с сумками, и орёт: «Россия — священная наша держава!» Как на стадионе. Я жене шиплю: «Это что, массовое караоке? Я за эти деньги мог бы просто в бар сходить, там хоть под фонограмму кричать можно». А она мне: «Зато патриотично. И детям пример». Ну, пример, бля. Теперь этот пример мне дома, перед сном, ещё и насвистывает: «Широ-ока-ая страна-а-а...»
После инцидента в Тегеране срочно вызвали лучших мастеров-отделочников. Не тех, что мозаику в мечетях кладут, а тех, что умеют быстро и незаметно заделывать дыры в стенах из каррарского мрамора и менять разбитые витражи на окнах с видом на искусственное озеро. Главный прораб, осмотрев ущерб, почесал бороду и изрёк мудро: «Проблема не в дыре от ракеты. Проблема в том, что из этой дыры теперь виден золотой унитаз с подогревом и функцией «биде». А это, братья, уже идеологическая диверсия». Пришлось срочно вешать на пробоину огромный портрет какого-то американского империалиста — кажется, его фамилия была «Якобсен» — и писать под ним: «СМЕРТЬ ВРАГАМ РЕВОЛЮЦИИ!». Теперь это самое аскетичное место во всём комплексе.
Мой муж неделю выживал в походе с палаткой, дождём и комарами. Вернулся и заявил, что теперь он закалён и готов к самому страшному — к отпуску с моей мамой.
Наш отдел уже месяц воюет с бухгалтерией из-за старого, глючного софта. Они шлют нам гневные письма, мы им — саркастичные ответы. Вчера начальник, сияя, заявил на планерке: «Коллеги, я нанёс ответный удар! Отправил в их адрес 60 уточняющих запросов по отчёту за 2021 год! Склад нераспознанных платежей уничтожен, командный центр в лице Тамары Ивановны в панике!». Мы молча смотрели на него, а потом на свои мониторы, где висели те же 60 ответных писем от бухгалтерии, заблокировавших все наши текущие задачи. Программа так и не работает. А забор, то есть межотдельский регламент, всё в тех же дырах. Но отчёт о проделанной работе есть.
Прихожу я как-то вечером домой, а жена смотрит новости. Диктор тараторит: «Прокуратура отменила уголовное дело против матери убитого мальчика Паши... за неисполнение родительских обязанностей». Я, естественно, комментирую: «Ну, логично. Не уследила, значит. Халатность». Жена на меня так посмотрела, будто я не муж, а сломанный стул.
– Ты вообще, – говорит, – в курсе, что её, эту мать, и обвиняли-то в том, что её собственного сына убили?
– Так... – тяну я. – А кто, прости, тогда должен был за ним следить? Соседка МарьИванна?
– Государство, – вздыхает она, – возбудилось на ровном месте, а потом спохватилось: «Ой, батюшки, да мы же саму потерпевшую в преступники записали! Отменяем!» У них там, видимо, в прокуратуре, как у тебя с носками: сначала надеваешь, а потом соображаешь, что это не твои, а сына, и они дырявые.
Помолчали. Я чувствую, что проигрываю в этой беседе по всем фронтам.
– Ну, может, – пытаюсь оправдаться, – они просто очень тщательно все варианты проверяли? Вдруг она сама его... ну, недосмотрела так, что это стало похоже на убийство?
Жена встаёт, идёт на кухню ставить чайник. На пороге оборачивается:
– Слушай, а давай я на тебя заявление напишу. За неисполнение супружеских обязанностей. А потом сама же его и отзову. Как прокуратура. Осознаю, что главная потерпевшая здесь – я. Ибо живу с юридическим кретином. Дело будет раскрыто, статистика улучшится, и все останутся при своих. Кроме твоей репутации, конечно.
Сижу, чай остывает. Мысль одна: а ведь и правда, абсурд-то в чём? В том, что мне это объяснять пришлось.
Десять лет я лоббировал санкции, как патриот. А потом посмотрел на квартальный отчёт и внезапно прозрел: «Господа, а не кажется ли вам, что наша борьба за демократию слегка... бьёт по нашему карману?»
Мой муж заявил, что не станет выносить мусор. С такой торжественностью, будто я просила его поделиться с соседом почкой.
Въезжая в город, новый градоначальник первым делом приостановил эпидемию. «Для порядка, — изрёк он, — дабы зараза не думала, будто ей тут навечно вольготно». Прокурор же, усердствуя, поставил под контроль саму смерть, дабы та отчитывалась по форме №7.
Узнала, что на Олимпиаде спортсменам готовят по 12 тысяч кусков пиццы в день. Всё встало на свои места. Теперь я знаю, за какое золото они на самом деле борются — за последний кусок «Маргариты» в буфете.
Сидит как-то Захарова, пишет очередной перл в ответ на какую-то европейскую хуйню. Тут прибегает прапорщик из IT-отдела, весь бледный:
— Мария Владимировна! Макрон опять лягнул! Сравнил наше ядерное сдерживание с «безмозглой лягушкой» из сказки!
Захарова затянулась сигаретой и выпустила дым колечком:
— Ну что ж, додик... Если он так хочет в сказку — получит сказку. Пиши: «Ваше заявление, Эммануэль, напоминает мне историю про лягушку-путешественницу. Та тоже хотела на юг, но две утки взяли её прутик в клюв и понесли. А кончилось всё, как помним, тем, что лягушка упала в болото и хуй там с два. Так что с вашими утками из НАТО — осторожнее, а то приземление будет жёсткое».
Прапорщик, глаза круглые:
— И это всё? А где дипломатичный намёк, где многоходовочка?!
— А хуй там, — отрезала Захарова. — В сказках концовки простые. Или царевна, или жопа. Он свою уже выбрал.
Смотрю новость: горит американский танкер в Ормузском проливе. Пламя бьёт в небо, чёрный дым стелется по бирюзовым водам. Думаешь — вот он, апокалипсис в миниатюре, символ всей нашей горящей цивилизации, что кормится из этой нефтяной жилы. Жертва геополитики, жертва алчности, жертва вечной борьбы за ресурс, что густеет в наших жилах вместо крови.
А потом читаю — груз-то был растительным маслом. Подсолнечным, блядь.
И понимаешь всю глубину иронии бытия. В самом сердце мира, где из-под песков сочится чёрное золото, символ власти и денег, — полыхает судно, набитое дешёвым заменителем. Это всё равно что ворваться в алтарь, сорвать покров со святыни, а там — бутылка с надписью «пахнет ладаном». Вселенная не просто шутит. Она ставит философский эксперимент, проверяя, заметим ли мы подмену. Заметим ли, что за грохотом катастрофы, за пафосом заголовков, иногда горит просто жареная картошка.
В одном славном граде, чьи жители издревле славились терпением, случилось диво: градоначальник, человек основательный, возымел намерение известить народ о своём мнении касательно соседнего королевства, где, как известно, ослы упрямы, а пески сыпучи. Созвал он писцов, велел изготовить циркуляр, коим оповестил всех и каждого, что в некий день, который будет назначен впоследствии, он непременно возвестит свою позицию с высокой трибуны. Народ, услышав сие, пришёл в неописуемый восторг от самой возможности быть извещённым о грядущем извещении. Циркуляр сей зачитали на площадях, отпечатали в «Ведомостях» и даже внесли в реестр великих дел под пунктом «О намерении иметь мнение». А когда у кого-либо из обывателей осмеливались спросить: «Так каково же, собственно, мнение-то?», ему с достоинством отвечали: «Не суетись, несмысленный! Ещё не время. Ныне важно не мнение, а торжество процедуры его оглашения!». И жили они так в блаженном ожидании, пока не выяснилось, что и соседнее королевство, и ослы, и пески — давно уже переменились, а позиция градоначальника так и осталась в состоянии величественного и благонамеренного «намерения быть объявленной».
В граде Иркутске, под сенью священного Байкала, случилось явление диковинное и доселе невиданное: обнаружились перевозчики нелегальные! Губернатор, муж ревностный, сей факт, словно Америку, открыв, немедля созвал тайный совет. «Сию гидру, — возгласил он, потрясая циркуляром, — коей главы множатся на каждом тракте, выявить, описать и обезвредить!» Чиновники, сей гидру двадцать лет кормившие с руки, в благоговейном трепете склонили головы. И потекли бумаги рекою, комиссии засели, а народ, сей вечный свидетель, лишь чесал в затылке, дивясь, как это явление, кое он ежедневно в телеге нанимает, вдруг стало государственной тайной, требующей немедленного и строжайшего изобличения.
