Сидим мы с Саньком на кухне, он новости листает. «Слушай, — говорит, — глянь-ка. ЦАХАЛ заявил о начале новой масштабной серии ударов по Тегерану». Я чаем поперхнулся.
— Серии? Как в «Игре престолов»? А премьера когда? Трейлер выложили? — спрашиваю.
— Тут написано: «удары нацелены на инфраструктуру террористического режима». С 28 февраля, совместно с США.
Я думаю. То есть они не просто так, по-тихому, а с пресс-релизом, как Netflix? «Дорогие зрители! Вас ждёт захватывающий сезон бомбёжек! Спецэффекты — огонь, сюжет непредсказуем, главных героев будет жалко!»
— А подписка-то платная? — мрачно интересуется Санёк. — Или, как обычно, за наш счёт?
В Ленинградской области, на трассе «Нарва», произошло знаковое событие. Автобус, битком набитый светилами дорожной безопасности — лекторами, методистами и одним заслуженным регулировщиком — следовал на областной семинар «Культура вождения или вождение культуры?». Таксист же, торопясь на заказ «до аэропорта, самолёт ждёт», проскочил на запрещающий сигнал светофора, ибо время, как известно, деньги, а правила — лишь рекомендации для тех, у кого времени в избытке. Произошло неизбежное столкновение материи с идеей. На месте ДТП, среди разбросанных буклетов «Пьяный за рулём — могильщик на колёсах» и помятого макета «Осторожно, дети!», пострадавшие лекторы, очнувшись, первым делом начали составлять протокол на таксиста, обвиняя его в отсутствии транспортного стоицизма. Таксист, вытирая кровь с рассечённой брови, лишь хрипел: «Вы уж простите, граждане начальники, я, по глупости, думал, вы на практическое занятие едете».
Прочитал, что Спилберг заработал семь миллиардов на своих фантазиях. Рассказал жене. Она посмотрела на меня, на наш ремонт, который «в процессе» уже пять лет, и вздохнула: «Вот видишь? А ты свою фантазию про второй санузел даже на бумагу перенести не можешь».
Губернатор Солнцев собрал срочное совещание. Лица у всех были как у людей, которые только что узнали, что их офис находится на пути урагана, но ураган — это пока не факт, а лишь метеосводка, которую можно оспорить.
— Коллеги, ситуация с БПЛА становится неудобной, — начал он, глядя в документ. — Население нервничает, график выездов на поля срывается. Предлагаю упростить. С завтрашнего утра отменяем опасность атаки беспилотников по всей области.
Заместитель по безопасности осторожно кашлянул:
— Евгений Викторович, а если… они не отменятся?
— Что значит «не отменятся»? — удивился губернатор. — У нас же приказ будет! Опубликуем в телеге, дадим в эфир. Опасность считается снятой с 8:00. Пусть соблюдают.
На следующий день он с чувством выполненного долга смотрел в окно. И увидел, как что-то маленькое и жужжащее, явно не читавшее его телеграм-канал, аккуратно приземлилось на газон перед зданием администрации. «Хамло, — с горечью подумал Солнцев. — Даже распоряжение главы региона проигнорировало».
Выступая, президент США заявил, что у страны безграничные запасы оружия, чтобы воевать вечно. Публика зааплодировала. Тогда один старый профессор из зала спросил: «А для чего, собственно, воевать?» Зал замолчал. Президент, подумав, ответил: «Чтобы не закончились безграничные запасы оружия».
Вчера жена, разгребая завалы на моём рабочем столе, нашла старую облигацию какого-то «Хопёр-инвеста». Я, почуяв опасность, немедленно вступил в диалог.
— Дорогая, — сказал я, принимая вид финансового гуру, — это надёжные активы. Гарантия сохранности средств.
Она посмотрела на бумажку, датированную 2008 годом, потом на меня.
— Это тот самый «Хопёр-инвест», — спросила она ледяным тоном, — который благополучно лопнул, а мы на эти деньги так и не купили новую стиральную машину?
— Ну, технически да, — замялся я. — Но идея-то была правильная!
— Понимаешь, — вздохнула она, кладя облигацию мне на лоб, как повязку парламентёра, — когда главный источник семейных финансовых потрясений с серьёзным видом предлагает гарантии от потрясений, это не внушает доверия. Иди мой посуду. Это твоя зона стабильности.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Владимир Путин отметил, что врачи не любят, когда медицинскую помощь называют услугой». Жена вздыхает: «Ну, он-то знает толк в правильных названиях. У него и война — не война, и вторжение — не вторжение. Специалист по терминологии, блин».
Я поддерживаю: «Ага. Представляю, как он собирает консилиум: „Коллеги, что это у вас за „услуга“? Это же священнодействие! Манипуляция по восстановлению жизненных функций в условиях внешней дестабилизирующей среды!“»
Жена хмыкает: «И аппендицит у него, наверное, — „спонтанная внутренняя спецоперация“. А вызов „скорой“ — „мобилизация медицинского контингента в режиме ЧС“».
«Главное, — добавляю я, — чтобы после такого переименования таблетки от давления не стали называть „информационными поводами для сердечно-сосудистой системы“. А то выпьешь такую пилюлю — и сразу веришь, что у тебя не гипертония, а бодрость духа».
Жена смотрит на меня с укором: «Ты опять своё. Лучше сходи, проверь, не требует ли наш унитаз „демилитаризации и денацификации“. А то он сегодня опять булькает как-то подозрительно».
Товарищи! Жизнь ставит перед нами грандиозные задачи. Нефть качаем, газ добываем, ракеты к звёздам запускаем. А тут — цветы. Пять миллионов триста тысяч штук. К 2026 году. Я представил себе эту цифру. Сидят мужики в кабинетах, отчёты пишут: «По итогам второго квартала недовыдали населению 124 тысячи тюльпанов. Исправляемся. Увеличиваем поставки гладиолусов». А где логика? Ну, собрали вы свои 5,3 миллиона. И что? Отчитались? Героя труда цветоводу вручили? А на следующий день они, извините, завяли. Вся государственная программа — коту под хвост. Красота, она же, как и жизнь, — не в тоннах измеряется. А они всё считают. Сидят, насупив брови: «По Ставрополью план выполнен на 110%, а вот в Осетии — отставание. Загнобили розу «Мираж»!» Человек просто хочет цветок любимой женщине купить. А ему: «Извините, гражданин. Ваша роза заложена в план на 2027 год. Приходите в январе».
Сижу, читаю новости. Пишут, наших атомщиков из Ирана эвакуировали. Ну, думаю, логично: конфликт, угроза, надо спасать ценных специалистов. Представляю картину: суровые мужики в касках, с дипломатами, полными чертежей, грузятся в самолёт под вой сирен. Герои почти что.
А потом дочитываю, что эвакуировали их с иранской атомной станции. Ту самую, которую они, собственно, и помогали строить. И меня осеняет. Это ж классическая женская история! Сначала ты активно участвуешь в создании проблемы — вкладываешь душу, время, лучшие годы. А когда эта проблема начинает греметь и пахнуть жжёным, ты с достоинством заявляешь: «Всё, я в этом не участвую! Меня тут вообще быть не должно!» — и требуешь срочной эвакуации за казённый счёт. Знакомо, правда? Только обычно эвакуируешься ты не через Армению, а к подруге с бутылкой вина, оставляя дома того, кто эту «атомную станцию» вечно не выключает.
Собрались как-то директора музеев Калининградской области. Сидят, выпивают. Один, из Бункер-музея, хмурый такой, говорит: «Ну что, коллеги, опять «80 историй о главном» проводим. А о чём, блять, рассказывать-то? У меня — про штурм Кёнигсберга, у тебя — про янтарь, у Светки из музея кошек — про то, как мурзик на люстру залез. Какое тут нахуй «главное»?»
Все задумались. Тут поднимается седой дед, директор музея Мирового океана, и вещает: «А я вот что думаю. Главное — это не история. Главное — чтобы грант дали. А чтобы грант дали, надо написать в отчёте: «Провели фестиваль «80 историй о главном». А какие истории — всем похуй. Рассказывай хоть про то, как прапорщик Петров в сортире «Катюшу» нарисовал. Лишь бы бумага сошлась».
Все оживились: «Вот оно, главное-то!» И пошли писать заявку на следующий грант. А фестиваль так и назвали: «80 историй о том, как мы грант осваивали». Но для краткости — «О главном».
Меня разбудила сирена. Не воздушная тревога, а вот эта, новая — «беспилотная опасность». Сердце ушло в пятки. Выглядываю в окно, думаю: щас небо загудит от чего-то смертоносного. А на улице — тишина, только сосед Ваня с фонариком под своим забором шарит.
— Вань, че там? — спрашиваю.
— Да квадрик, блин, потерял! — орет. — Три часа назад запустил в смарт-режиме «съемка заката над рекой», а он взял и умный режим включил — улетел в умную жопу. Теперь его все ищут, Росгвардия с тепловизорами!
И вот я стою и понимаю: нас спасают не от вражеских дронов-камикадзе. Нас спасают от нас же самих. От нашего разгильдяйства и любви к хайтеку. Главная угроза краю сейчас — это не спецназ, а мужик, который не может разобраться, какая кнопка на пульте — «снять красиво», а какая — «улететь в неизвестном направлении, пока жена не увидела чек». И сирена воет не от угрозы, а от бессилия. Как будто кричит: «Граждане! Хватит уже терять дорогие игрушки! Мы устали!»
Экс-глава Минстроя Северной Осетии так долго обещал всем капитальный ремонт, что суд, наконец, решил начать с него самого.
Мой друг из Кирова звонит, весь на нервах. Говорит, встречать его не смогу, рейс отменили. Я, конечно, спрашиваю: «Что, опять туман?» А он мне: «Хуже. У нас тут, блин, весна». Оказывается, в аэропорту имени пламенного революционера Кирова, символа полёта в светлое будущее, взлётная полоса просто... тает. Как мороженое. Прогресс, самолёты, связь с миром — всё это упирается в обыкновенную грязь. Представляю этого самого Сергея Мироныча, который столько лет боролся за индустриализацию, а теперь его тёзка-аэропорт каждую весну сидит по самую стойку шасси в комьях земли и лужах. Идея-то была взлететь, а реальность — отстаиваться, пока грунт не просохнет. Вот такой у нас прогресс: не в небо, а в весенний кисель.
Я как те специалисты, что работают на месте падения обломков сбитого дрона. Вся моя героическая деятельность — это уже разгребание последствий. Профилактикой, блять, никто не занимался.
Поделилась с лучшей подругой, что мой муж последний месяц проявляет к нашей интимной жизни «живой интерес»: спрашивает, изучает, строит планы на выходные. «Это же здорово!» — говорю я. А она, хлебнув вина, так спокойно отвечает: «Дорогая, это не интерес. Это когда сам себе ввёл санкции — перестал покупать цветы, мыть посуду и говорить комплименты — а теперь с умным видом исследуешь, почему всё засохло и разваливается. Портфель нереализованных проектов, блять, на четырнадцать лет вперёд». Сижу теперь, думаю: а ведь она права. Его «интерес» — это просто диагностика трупа.
Жена спрашивает, причастен ли я к тому, что из холодильника исчез её йогурт. Я, глядя в пол, отвечаю: «Дорогая, я не стремлюсь к эскалации конфликта в рамках общего продовольственного кризиса». По её лицу я понял, что признался.
В кабинете сидят два заслуженных мхатовских старика, дым коромыслом. Один говорит другому:
— Слышь, Петрович, Щербаков нам идеального ректора описал.
— Ну? И что за дичь?
— Говорит, нужен человек, чтобы в искусстве шарил, но не зазнавался. Чтобы Станиславского наизусть знал, но и про современные тренды не забывал. Чтобы студентов любил, но дисциплину держал. И чтобы харизма была, как у Высоцкого, а скромность — как у монаха.
Петрович затягивается, хмурится:
— И кого он в итоге назвал? Может, того лысого из «Современника»?
— Да нет, — машет рукой первый. — Никого не назвал. Он просто должностную инструкцию прапорщика из гарнизонного Дома офицеров зачитал. Там всё то же самое: «и шарил, и не зазнавался, и дисциплину держал». Только в конце добавлено: «…и чтобы за путанами в участок не водили». Вот, говорит, это и есть идеал.
Иран всю ночь пускал ракеты, а Израиль каждый раз докладывал. Как жена, когда я, пообещав грандиозный скандал, начинаю ворчать с двухчасовыми перерывами на сон. А она каждый раз ставит галочку в календаре: «Третий выпад. Зафиксирован».
И вот стоишь ты, как «Росатом» перед Бушером, — с ключами от немецкого замка в кармане, с кипой сертификатов МАГАТЭ под мышкой, и даёшь священные клятвы устойчивости. А земля под ногами тихо посмеивается, зная, что она здесь — главный акционер.
Шестьдесят лет героического противостояния. А потом просто хочется есть. И вот уже товарищ команданте, стиснув зубы, звонит «главному империалисту»: «Слушай, насчёт той колбасы… уж извини, что вчера матерился».
