Путин срочно поручил обновить программы по биотехнологиям. Наконец-то! А то я уже думала, что мой штамм плесени в холодильнике — это мой личный прорыв в науке, а не просто признак одинокой жизни.
Иранский оператор на АЭС «Бушер» смотрит в монитор, попивая чай. Рядом — начальник смены.
— Опять этот американец, — вздыхает оператор, тыча пальцем в метку «MQ-4C Triton». — Третий день кружит, как муха на варенье. Надоел.
Начальник, не отрываясь от кроссворда, бормочет:
— Ну, дежурит и дежурит. У них там, наверное, норматив: «X часов бесполезного патрулирования на одного пилота-призрака». Отчитаются и улетят.
— Да он же беспилотный! — возмущается оператор. — Там вообще никого нет! Это просто дорогущий кусок титана с камерами тупо рисует восьмёрки! Как соседский кот, который гадит под твоей дверью, глядя тебе в глаза.
Вдруг он оживляется:
— О! Смотри! Разворачивается! Улетает!
Оба с надеждой смотрят на экран. Беспилотник, описав плавную дугу, замирает на новой позиции в пяти километрах.
— Блядь, — сокрушённо говорит начальник, откладывая карандаш. — Он не улетел. Он просто пересел на другую скамейку в нашем виртуальном парке. Жди отчёта ТАСС: «Объект сменил дислокацию в рамках планового наблюдения за кустами».
Два старца сидели у края пустыни и смотрели, как на горизонте полыхает зарево. Один, в белом, вздохнул: «Тяжко видеть, как мир горит в огне. Душа скорбит». Другой, в простом, кивнул, поправив полы своего халата: «Да, брат. Скверное зрелище. Особенно когда ветер в твою сторону дым и пепел несёт — глаза ест, дышать мешает». Они помолчали, слушая, как где-то далеко грохочет, а под ногами тёплый песок тихо шелестит — шелестит, будто пересыпаются золотые монеты. «Но греет же, — вдруг философски заметил первый, подставив ладони слабому отблеску далёкого пламени. — И свет даёт в ночи». «И дорожает то, что в земле лежит, — добавил второй, задумчиво глядя на свою тень, что тянулась к самым нефтяным вышкам. — Ох, как дорожает. Прямо беда». И оба, сокрушённо качая головами от такой мировой беды, потянулись к кувшину, чтобы промочить горло. Ибо размышлять о вечном всухую — занятие, лишённое всякой духовности.
— Взрывы были не на АЭС, а в километре от её физической защиты! — Это всё равно что сказать: «Вас ударили не по голове, а в сантиметре от черепа. Расслабьтесь».
В Пентагоне сидят аналитики, пьют кофе. Заходит начальник, весь такой важный:
— Так, ребята, отчёт по внутренней безопасности после вчерашних «точечных ударов» по Ирану. Что там?
— Сэр, всё чисто! — рапортует один. — Никаких подозрительных активностей, угроз ноль.
— Отлично! — говорит начальник. — А что там у нас с внешними камерами на посольствах?
— А... Камеры вчера вечером отключились, сэр. Все сразу. Во всём регионе. Но это, наверное, глюк. Или плановое обслуживание.
Начальник задумчиво смотрит в окно, где на лужайке мирно пасётся белка.
— Видите? Никакой угрозы. А если кто и придёт в ответ, мы им так же по базам накроем. У нас же система ПРО, она... она где у нас, кстати?
— Её вчера тестировали, сэр. И она как-то странно зависла на слове «перехват».
Тишина. Начальник допивает кофе.
— Значит, угроз нет. Отчёт утверждаю. А вы пока... купите себе хорошие шторы. Чёрные. И на всякий случай — каску. Для белки.
Слушаю сводку от нашего главы — мы продвинулись на красноармейско-добропольском направлении. Чувствую себя идиотом: я уже не понимаю, где мы воюем, а где просто переименовываем районы, чтобы хоть в чём-то продвинуться.
Сидел наш вратарь Сафонов в раздевалке ПСЖ после матча с «Монако», куда его, понимаешь, выписали из России, чтобы французскую крепость оборонял. Пропустил три мяча, один — от земляка Головина. Журналисты лезут: «Матвей, как ощущения?» А он смотрит в стену пустым взглядом и говорит: «Да нормально всё. Я ж не просто так сюда приехал. Приехал за опытом. Теперь я знаю, что чувствуют наши форварды у себя на родине, когда я им на тренировках такие мячи отбиваю. Опыт, блин, коллективный». Потом делает паузу и добавляет: «Только вот Головин-то, сука, не отбивал. Он забивал. Вот в чём разница между жизнью там и здесь. Там ты стена, а здесь ты мишень. Но душа-то одна на двоих. Только у него — в сетке, а у меня — в сетке же, но по другую сторону». И пошёл душ принимать, национальную трагедию из пор отмывать.
Путин сказал, что главное в биоэкономике — свои приборы и ферменты. Ну, приборы у нас, конечно, есть. Термометр в аптечке и тонометр у бабушки. А ферменты... Ну, «Фестал» после шашлыков считается?
В редакцию позвонил взволнованный культуртрегер: «Аркадий, вы только вдумайтесь! В Ставрополь на фестиваль музыкальных инструментов приедут целых тринадцать регионов!» Я, естественно, проникся. «И что же они привезут? — спросил я. — Альты казанские? Вологодские контрабасы? Или, быть может, курские свирели, от звука которых бюрократы плачут?» «Неважно! — парировал энтузиаст. — Главное — мероприятие пройдёт с 29 по 31 марта». Я долго молчал. «Понимаете, — сказал я наконец, — это гениально. Это высшая форма искусства — фестиваль без музыки, инструментов и смысла. Просто три даты, висящие в воздухе, как три ноты, которых никто не сыграл. Аплодисменты должны быть строго с 12:00 до 12:05. Не прийти — значит не участвовать».
Власти, отменив контроль за домами, торжественно вручили нам «всю полноту власти». Теперь, когда прорвёт трубу, я имею полное право собрать собрание, избрать председателя и лично выписать себе штраф за халатность.
Секретная встреча дипломатов в нейтральном отеле прошла успешно. Главное достижение — наш посланник благополучно выехал из него. Враги в ярости: они надеялись, что он там застрянет.
Вчера сижу, смотрю новости. Диктор такой бодрый: «Трубопровод "Дружба" технически готов к запуску!» — и показывает, как с нашей стороны всё блестит, клапаны крутятся, манометры стрелочками дёргаются. Красота.
Я жене говорю:
— Слышала? «Дружба» готова. Запускаем.
Она смотрит на меня, как на идиота:
— А с той стороны кто запускать будет? Они там тоже готовы?
— Не-а, — говорю, — про них ни слова. Но у нас-то всё работает!
Она помолчала, потом вздохнула:
— Ну, тогда поздравляю. У нас в доме та же история. Я тебе ещё в прошлый четверг заявила, что технически готова к романтическому вечеру. Духи, бельё, настроение — всё на моей стороне работает. А запуска-то и нет. Потому что вторая сторона, видите ли, на диване у телевизора «технически неисправна» и ждёт, пока у причала вода появится.
Сижу теперь, думаю. Может, и правда, прежде чем о готовности рапортовать, стоит поинтересоваться, есть ли у соседей труба.
В нашей губернии случился великий переполох: некая заморская амазонка, по ремеслу своему обязанная являть публике то бюст, то ляжку, — вновь явила оные! Глас народа вопиял о скандале, а градоначальник, узрев в сём угрозу основам, учредил комиссию для разработки «Положения о порядке и очередности обнажения частей тела», дабы впредь столь важные государственные акты совершались не абы как, а с разрешения начальства и по утверждённому тарифу.
В градоначальстве Глуповском, под началом генерала Угрюм-Бурчеева младшего, служил рекрут Калюжный. И был он не простой рекрут, а с душою артистическою, отчего и попал, по воле начальства, в кинематографическую быль под названием «Малыш». И вот, по особому высочайшему соизволению, отпустили его из части на единый день — не в кабак, не на свидание, а на столичную премьеру, где он, сияя, принимал рукоплескания и лобызал руки важных дам.
Возвратился же рекрут в казарму под утро, в смокинге, с лёгким флёром шампанского. Встретил его фельдфебель Прокоп, человек простой.
— Ась? — молвил Прокоп, окидывая его взором, привыкшим видеть лишь шинель да сапоги. — Премьеровал?
— Премьеровал, — отвечал Калюжный, всё ещё пребывая в сладком чаду.
— И что ж генерал-то в кине сказал?
— Генерал, — с воодушевлением начал рекрут, — сказал, что долг…
— Ладно, — перебил фельдфебель. — А вот щётку для сортира генеральского ты, премьер, забыл почистить. Иди, исполни долг. Реформа, она, брат, не в кине, а в ёршике.
И пошёл рекрут исполнять, ибо дисциплина, как червь точильный, выше всякой славы земной.
Сидит наш боксёр Жанибек на комиссии, лицо скорбит. Говорит: «Мельдоний в организм попал случайно! Честное пионерское! Я просто шёл мимо аптеки, бабка у подъезда семечки лузгала, чихнула — я вдохнул. И всё. Полгода в крови».
Члены комиссии кивают, дескать, бывает. Тут встаёт прапорщик Семёныч, наш представитель в спортивных кругах. Лицо как после трёх суток в карауле.
«Случайно, говоришь?» — хрипит. — «А я, значит, вчера мимо ломбарда шёл, там путана Маринка с угла «Мерседес» ключами царапала. Я чихнул — и мне в карман пачка пятитысячных купюр случайно залетела. Так меня теперь ОМОН ищет, суки, за хищение! И отстранили от дежурства на год! Так что иди, сынок, нахуй со своим случайным попаданием. Отстраняется!»
Все сидят, рты разинули. А прапорщик принципиальный: «Нехуй случайности организовывать!».
Вчера зашла в наш новый «Мак.Бай». Ну, вы знаете, это теперь такая патриотичная версия. Подхожу к кассе, а там вместо привычного «Чизбургер-Меню» висит рукописный листок: «Пирожок с ливером — 5.90, Пирожок с капустой — 4.50, Компот из сухофруктов».
Говорю девушке: «Мне, пожалуйста, картошку фри и кока-колу». Она на меня так смотрит, будто я попросила шампанского в церкви. Отвечает: «У нас картофель тушёный, с лучком. А колы нет, зато есть морс клюквенный, бабушкин рецепт».
Я стою, и меня накрывает. Это же гениально. Весь мир борется за идентичность, а мы вот так, с пирожками. Глобализация сдалась и пошла на кухню гречку досаливать. Чувствую себя на свидании, где парень вместо «пойдём в кино» предлагает «давай я тебе почитаю патриотические стихи». И ведь не отвертишься — свой же, местный, родной. Пришлось брать два пирожка. С ливером. И морс. Сидела, жевала и думала: вот он, мой личный геополитический выбор — между несварением и чувством глубокого долга.
На Каширском шоссе загорелся бензовоз. Ну, загорелся и загорелся. С кем не бывает. Жизнь. Но ведь на Каширском-то! Где пробка — это не временное явление, а форма существования материи. Где стоишь, и уже внуки твои теоретически должны проехать. И вот представьте картину: столб чёрного дыма, огонь, взрывоопасное топливо, которое вот-вот рванёт... и полная, тотальная невозможность объехать. Никуда. Ни вправо, ни влево. Только вперёд, в эпицентр. Стоишь в этой железяке, смотришь на пламя и понимаешь всю философию нашего бытия. Когда судьба в виде бензовоза уже конкретно и ярко показала тебе твой путь, а ты даже сдать назад не можешь — потому что сзади уже встал мужик на «Ладе». И остаётся только сидеть, курить, смотреть на этот ад и думать: «Ну что, граждане, поедем? Или как всегда — просто постоим?»
Два ангела-архивариуса, пыльные от звёздной пыли, разбирали хроники человечества. Один, по имени Ариф, листал том под названием «Геополитика. XXI век».
— Смотри-ка, — сказал он, указывая на запись, — опять их реанимируют. Начальный период.
Второй, Тихий, вздохнул, отложив в сторону свиток с библейскими потопами.
— Опять? В прошлый раз они дошли только до искусственного дыхания, а потом один другому наступил на кислородный шланг. Сознательно.
Ариф закрыл тяжёлый фолиант.
— Ну что ж. Значит, опять будем ждать. Сначала кризис, потом кома, потом начальная реанимация... Вечный круговорот. Как смена времён года. Только пахнет не весной, а горелой изоляцией.
Тихий кивнул, доставая чистый свиток.
— Заносим в графу «Вечное»?
— Заноси. Рядом с «Надеждой» и «Блудным сыном». И поставь карандашиком на полях: «Прогноз осторожный. Пациенты упорно пытаются реанимировать друг друга, предварительно выдернув вилку из розетки под названием «Земля».
Венская опера, понимаешь. Храм искусства. Публика в смокингах и бриллиантах ждёт приму — Анну Нетребко. Анна, ясное дело, заболела. Выходит вместо неё какая-то другая певица, молодая, старается.
А публика начинает свистеть. Не просто недовольно шуршать, а именно свистеть, как на футболе, когда тренер неудачную замену сделал. Мужик в ложе рядом со мной так вообще вскакивает, красный весь, и орёт на немецком: «Scheiße! На что ты, кретин, её меняешь? У неё же паса нет!»
Я ему тихонько так: «Мужик, ты куда прёшь? Это же опера, а не «Спартак» — «Зенит». Тут не пас, а ария нужна».
Он на меня смотрит, глаза выпученные, и выдаёт: «Да какая, на хуй, разница? Запасной игрок вышел — команду подвёл! Освистать его, сволочь, мало!»
Сидим потом, слушаем. Девчонка, кстати, поёт хорошо. А этот фанат всё ворчит: «Вот видишь, видишь? В штрафную не идёт, на втором этаже всё время торчит. Совсем игры не видит!»
Народный театр, блядь. Где угодно.
Иранские дроны упали на наши позиции. Минобороны заявило о нападении, а наши военные первым делом выложили в телегу фото обломков с подписью: «Ребят, а движок-то у них, блин, классный! Смотрим, как повторить».
